Пир победителей - Николай Борисович Макаров

– Хорошо хоть это, – заметил Фалалеев.

– Хорошо, конечно, – кивнул Андрей Николаевич. – Но, как и в Болшево, никаких контактов с семьями, только письма, записки. Даже издалека не увидишься с родным человечком. Вот и наступала эта самая сублимация, будь она проклята. Работали, как звери, всего себя вкладывали в работу. Из лагерей к нам в пополнение перевели Серёжку Королёва, специалиста по ракетам, авиаконструктора Чижевского по центроплану, молодых – Осю Немана по фюзеляжу и Серёгу Егера по компоновке. Короче, состав сложился мощный. Разрабатывали высокоскоростной дневной бомбардировщик. Берия часто к нам наведывался, говорил: «Самолёт в небе, вы – на свободе». В целом изделие было готово уже в сороковом. В сорок первом лётчик-испытатель Нюхтиков совершил первый полёт. Летом – госиспытания. Но ГКО до сих пор тянет с постановлением о серийном производстве. – И пылкий Андрей Николаевич на сей раз выругался очень длинно и замысловато, от всей души желая, чтобы над виновниками проволочки совершались разнообразные насильственные действия сексуального характера.

– Ловко у вас получается заворачивать такие конструкции, – оценил Фалалеев.

– Что есть, то есть, – с гордостью ответил Туполев. – В Болшево у нас был один зэк, держали его для подсобных работ. Он тоже такими конструкциями владел. Вызвал меня на поединок, но выслушав мою многоходовку, сказал: «Даже не стану утруждаться. Сразу сдаюсь».

Генерал-интендант и генерал авиации от души рассмеялись.

– Послушайте, жулики, а не пойти ли нам малость расслабиться? – предложил чемпион по матерщине.

– Э, нет, – возразил Драчёв. – Это вы там на шарашке жулики, а мы здесь… Поскольку живём отныне в Архангельском, то мы… Архангелы.

– Аминь! – вознёс палец в небеса Фалалеев.

– А насчёт расслабления, братцы, простите, – сказал Павел Иванович. – Не пью, не курю, матерюсь редко. Самому противно, до чего же я правильный человек.

– И жене не изменяешь? – с подковыркой спросил генерал авиации.

– Не изменяю, – вздохнул Драчёв. – Уж извините.

– Я тоже не курю, – признался Туполев. – Вообще активно не приемлю курёж. Увы, представьте себе, жена моя – её тоже арестовывали – в тюряге пристрастилась, и теперь курит, как комиссарша, а я ненавижу даже издалека запах. Так она, бедная, уходит, чтобы покурить, как можно дальше от меня.

– А я, братцы архангелы, и выпить не дурак, и курю, и всё остальное прочее, – заржал Фалалеев.

– И когда же вас освободили, Андрей Николаевич? – поинтересовался Павел Иванович.

– Освободили… – горько усмехнулся Туполев. – Арестовали меня в октябре тридцать седьмого. В апреле тридцать восьмого исключили из Академии наук общим собранием. В Бутырке промурыжили до августа того же года, перевели в Болшево. Из Болшева в отсос – в апреле тридцать девятого. А в мае сорокового – я не шучу! – в суде состоялось заочное вынесение приговора мне и моим многочисленным соратникам. По десять лет заключения и затем ещё по пять лет поражения в правах! Можете себе представить подобное иезуитство?

– Да уж, – ответил Фалалеев и тоже едко выругался.

– Руки опускались, – продолжил великий авиаконструктор. – Я и мои люди – горячие патриоты не только России, но и СССР. Ни у кого и в мыслях не мелькало изменить делу и Родине. И нас, приносящих огромную пользу народу, запирают на замок и гнобят. А всякая сволочь, совершенно бесполезная, разгуливает на свободе, отдыхает на дачках, получает хорошие окладики, купается в Чёрном море и даже ездит за границу. Где твоя справедливость, Боже наш, Господи?!

Тут Фёдор Яковлевич приобнял Андрея Николаевича, и Павел Иванович тоже подошёл и приобнял великого человека, столь несправедливо пострадавшего.

– Разумеется, я не вас имел в виду, когда говорил, что всякая сволочь разгуливает на свободе. Вы не виноваты, что вас так не свернули в бараний рог, как нас.

– Мы понимаем, – сказал Драчёв.

Туполев достал платок, вытер набежавшие слёзы и продолжил:

– А когда война началась, тут мы все оказались не такие уж и троцкисты и не враги народа, не вредители. Наш бомбардировщик прошёл госпроверку, его оценили, и двадцать первого июля меня освободили. И я стал работать ни лучше, ни хуже прежнего, только уже не в качестве подневольного раба.

Глава семнадцатая

Раз и навсегда

На ужин архангелам подали настоящий деликатес – тушёного морского окуня, доставленного в Архангельское из Архангельска. Душа-человек Белоусов лично ездил встречать конвой PQ–8, потом в Мурманск объединённые конвои PQ–9 и PQ–10, провёл инспекцию доставленных грузов по интендантскому ведомству, и на сей раз забраковал только британские ботинки, вновь сделанные по англосаксонским лекалам, узкие и тесные для ноги славянина, столь же широкой, как его душа. Половину этих ботинок он всё же принял – узкими стопами отличались узбеки, туркмены, таджики, дагестанцы, грузины и представители некоторых других национальностей великой страны. Вернулся Василий Федотович, прихватив счастливый рыбный улов, частично доставленный им в подмосковный военный санаторий. Лично приехал на ужин, чтобы отчитаться.

– После моего отъезда в Мурманск прибыл ещё один конвой. Из Шотландии. Но я оставил самые подробные инструкции по их приёму, можно не волноваться. Ну как вам архангелогородский окунёк?

– С запашком, – буркнул Туполев и добавил: – Но в Бутырке сошёл бы за осетрину по-московски. Вы, пожалуй, и не знаете, как её готовили до революции в «Славянском базаре».

– Я до революции нигде, кроме родной Тамбовской губернии… – усмехнулся Белоусов.

– А я кроме родной Вятской, – добавил Фалалеев.

– Удивительное дело, – задумался Драчёв, – в каких-нибудь ста километрах отсюда кипит и грохочет линия фронта, идут ожесточённые бои, а мы тут в тишине едим архангелогородского окуня и рассуждаем, сойдёт ли он за осетрину по-московски из «Славянского базара»!

– Сойдёт, уверяю вас, сойдёт, – сказал Туполев. – Ваше счастье, что вы никогда не пробовали ресторанных блюд бутырской национальной кухни. Когда приносили рыбу, дух от неё стоял за полверсты, и даже наши конвойные воротили носы. И видно было, как они рады, что не им это жрать, а нам, горемычным врагам народа.

– Андрей Николаевич, я бы вам посоветовал… – произнёс Павел Иванович, взглядом покосившись направо и налево – на соседние столы.

Великий авиаконструктор сделал удивлённое лицо и ответил:

– А я бы посоветовал не советовать.

– А я говорю: не говорите, – продолжил игру Драчёв.

– А я вам шепчу: не шепчите, – подхватил Туполев.

– А я кричу: не кричите, – сказал Фалалеев.

– А я вам ворчу: