Ангелы Суджи - Владимир Дмитриевич Пронский

Земляков зашевелился, устраиваясь поудобнее, откинул кресло и сказал:

‒ Анатолий Иванович, вы как хотите, но я немного вздремну, чувствую, что предстоит бессонная ночь.

‒ Почему же бессонная? Переночуйте у меня, а потом далее поедете по назначению.

‒ Спасибо, но это невозможно. Все бы солдаты квартировались без нужды по чужим хатам ‒ вот бы служба была. Мёд, а не служба! Разве не так?

‒ Всё правильно, ‒ ответил тот и вздохнул, а Земляков понял, что приглашение его было лишь из приличия.

А каким оно ещё могло быть?

36

В Курске Земляков оказался в половине одиннадцатого вечера и сразу попал на патруль, видимо, специально подгадавший своё появление на вокзале к прибытию поезда из Москвы. Молодцеватый старлей проверил документы, убедился, что все они в порядке, спросил:

‒ Значит, в Н-скую часть добираетесь?

‒ Добираться-то добираюсь, только не знаю, где она теперь?

‒ У нас тоже таких сведений нет. Но здесь неподалёку есть военная комендатура. Обратитесь туда. Пройти от вокзала прямо, в пятидесяти метрах.

Нашёл он эту комендатуру, оказавшейся железнодорожной, судя по вывеске у входа, а в ней лишь один сонный дежурный. Спросил Сергей у него о своей части, где теперь находится пункт её временной дислокации, но лейтенант ничего определённого не сказал, лишь полистав какой-то журнал, неуверенно сообщил:

‒ Ранее часть располагалась в районе села Большое Солдатское, а теперь место её расположения неизвестно, да это и понятно, если фронт ушёл за Суджу. Я бы сделал так: ночь пересидел на вокзале, а утром добрался бы на городском транспорте до окраины, там на выезде в сторону Суджи стоит пост ГАИ. Есть там и военная инспекция ‒ поможет, подскажет, если нужно, свяжется с кем-то. Вот такой расклад, рядовой.

‒ Спасибо, ‒ только и сказал Земляков и вернулся на вокзал.

На трёх или четырёх перекладных, начиная с городского автобуса и заканчивая БМП, подхватившего его перед зоной боевых действий на блокпосте росгвардейцев, добирался Земляков. Когда он остановился в какой-то деревушке без названия и услышал отдалённые звуки артиллерии, то сразу понял: где-то здесь. Направившись к ближайшим блиндажам и увидев часового, вышедшего из укрытия около дощатого, наполовину разбитого сарая, услышал его хрипловатый голос.

‒ Стой! К кому, зачем?

Сергей объяснил. Часовой указал на третий блиндаж, пояснил:

‒ Там старшина обитает.

И окружающий воздух, и напряжённая обстановка, и отдалённая канонада, и командный голос часового ‒ всё это сразу расставилось в душе по своим местам, и он почувствовал, как возвращается было забытое состояние, когда сразу наполнилась душа тревогой и ожиданием чего-то нового, необычного, чего ранее не было, хотя теперь, после путешествия по трубе, вряд ли что могло испугать и удивить. Теперь, что ни делай ‒ всё привычная работа, только место расположения другое, незнакомое.

В блиндаже несколько человек: писарь за столом с лампочкой от аккумулятора заполняет какие-то списки, несколько бойцов спят у противоположной стены, и старшина навстречу:

‒ Кто такой? Фамилия!

‒ Рядовой Земляков прибыл после отпуска по ранению! ‒ доложил он.

‒ А, это ты Земляков? Лицо отъел ‒ не узнаешь. Мы уж тебя забыли. Хотели автомат списать и передать другому, да сержант вспомнил, что ты вскоре возвращаешься.

Старшина ‒ в звании старшего сержанта ‒ достал из пирамиды промасленный автомат, осмотрел магазин, передёрнул затвор и отдал Землякову:

‒ Смотри, номер помнишь?

‒ Помню. Мой.

‒ Лады. Вот тебе к нему ещё четыре магазина, нож, а в дальнем углу подберёшь броник, обвес, каску. Всё, понимаешь, б/у, но в хорошем состоянии. Блиндаж твоего взвода ‒ третий, как выйдешь направо. Да, обед уже был, ужина не ожидается, вот тебе сухпай на сутки, ‒ и взял из горки картонный «кирпич» сухпайка. ‒ Рюкзак у тебя есть, молодец, что купил, а вот с курткой пора расстаться ‒ давно перешли на летнюю форму одежды, а то многие дома оставляют, а кто оставляет, у тех из зарплаты удерживаем стоимость. У нас всё строго.

‒ Кто-то из прежних, тех, кто в трубу ходил, остался?

‒ Сержанты остались. Силантьев, Громов, а остальные кто куда разбежались.

‒ И Громов сержант?

‒ Да, младший. Командир отделения.

‒ Голова, не ожидал!

Расстался Земляков со старшиной и отправился в свой-чужой блиндаж, а в нём будто всё по-прежнему, только размеры побольше. И в дальнем углу в обнимку с автоматом боец спит. Ну то, что спит, этим здесь никого не удивишь ‒ тыл, каждой свободной минутой пользуются. И всё-таки, услышав, что кто-то вошёл, боец зашевелился, сонно спросил:

‒ К кому?

‒ К себе. Из отпуска вернулся. А ты, вижу, новенький?

‒ Да.

‒ Это хорошо. А спишь-то чего днём?

‒ Я в карауле по расположению.

‒ Что-то вас тут много в карауле. В какой блиндаж ни зайдёшь ‒ все в карауле. Остальные где?

‒ На задании. Давно границу перешли. Слыхал, в той стороне стволка работает?

‒ Слыхал-слыхал… Кто сейчас командир взвода?

‒ Старший сержант Силантьев. А до него был лейтенант Зимин, но он сейчас в госпитале.

«Вот молодец Силантьев! Все по госпиталям разбежались, а ему хоть бы хны!». Более ни о ком он не стал спрашивать у молодого бойца, да, собственно, и с прашивать-то не о ком. Разве что о Володе Громове решил уточнить, словно не поверил старшине:

‒ А знаешь Громова?

‒ Да. Он ‒ замкомвзвода, недавно младшего сержанта присвоили.

‒ Это хорошо. Молодец, одним словом, Володя.

Более Земляков ни о ком из ближайшего окружения не интересовался, потому что по именам и фамилиям более никого и не помнил, зная, что Медведев среди трёх сосен мается, а Карпов погиб ещё в Щербаткине. Почему-то он более всего запомнился при походе по трубе. И не потому, что потом погиб, а из-за своего мятежного характера. Ему всегда чего-то не хватало, всегда он всем был недоволен, но в редкие минуты просветления в нём проявлялась настоящая душа. Тогда он становился мягким, покладистым, но ненадолго: проходили считанные минуты и вновь словно бес в него вселялся. И никому он до конца не был понятен, да и кто будет вникать в чужую судьбу, подбирать к ней подходящий ключик. Не то здесь место, чтобы быть на фронте сентиментальным. Это не переделаешь, и даже не поправишь: какой ты есть, таким ты и останешься до какого-то определённого