Пир победителей - Николай Борисович Макаров

тесто, рубила сечкой в деревянной ступе баранину и говядину, лук и чеснок, петрушку и укроп и ещё что-то секретное из потайного мешочка, который она привезла с собой из Новосибирска. Растапливала на огне костра бараний жир, покуда казан не заполнился им наполовину. Девочки хоть и сони-засони, а проснулись посмотреть на мамину стряпню. Хотели даже помочь, чтобы заслужить отмены наказания. По возвращении с праздника отец объявил, что на год лишает их сладкого, а мать его поддержала, хотя и добавила: «Не на год, но на полгода точно».

– А мама шуры-муры готовит, – сказала Ната пробегающему мимо отцу, Павел Иванович спешил по делам и не сразу понял:

– Какие шуры-муры ещё? А, хуушуры? Не шуры-муры, а хуушуры.

– Во-во, это самое.

– Смотри, мать, не осрамись, обещала приготовить вкуснее, чем лучший тогооч Монголии.

– Иди, куда шёл, отец! – возмутилась Мария Павловна. – Обещала, значит, выполню, моё слово – как монгольское «да».

– Ну ладно, через три часа приеду и пойдём угощать Чойбалсана.

– Колбасана, – не сдержалась и захихикала Ната.

– Ну-ка там! – топнул ногой отец. – На два года оставлю без сладкого! Это плохая шутка. Всё равно что Сталина назвать… А то я буду звать тебя Надей. Может, хотите, чтоб меня расстреляли?

– Не надо! Конечно, он Чойбалсан. На ихний чай с маслом похоже: чай-пей-сам. Всё, молчу, молчу! Конечно же Чойбалсан.

– Был такой завоеватель Тамерлан, – вмешалась мать. – Он приказывал болтунам отрезать языки и говорил: «Твой главный враг – язык, и я избавляю тебя от главного врага».

Вчера держатель величия велел принести хуушуры в полдень, когда он будет после пиршества отпаиваться кумысом. И точно в полдень жена в сопровождении мужа отправилась с полной корзиной монгольских чебуреков, от которых шло такое благоухание, что дух захватывало. Девочек заперли дома в качестве наказания.

Чойбалсан жил там же, где и работал, в здании комиссариата обороны на площади Сухэ-батора, по-монгольски Сухбаатар дуурэг. Пройдя через множество постов охраны, муж и жена дошли, наконец, до большой комнаты, в которой на ковре восседал руководитель страны, монгольский Сталин. Он пил кумыс и выглядел слегка опухшим после вчерашнего, но вполне бодрым и даже грозным. Жестом пригласил гостей разделить с ним завтрак.

– Если и впрямь хуушуры окажутся лучше, награжу по достоинству.

– А если нет, прикажешь казнить? – спросила Мария Павловна.

– Просто огорчусь, – вздохнул он, явно не предвидя победы русской женщины над лучшим тогоочем.

– Не будет огорчения, – уверенная в себе произнесла русская женщина, снимая с корзины полотенце и протягивая двумя руками угощение.

Чойбалсан взял один чебуречик, внимательно посмотрел на него, будто определяя, живой он или нет, потом понюхал и, наконец, откусил. На лице у него вспыхнуло удивление:

– Что это? И впрямь вкуснее! С них не капает жир, но при этом они сочные, и вкус такой необычный и приятный. Как по-русски говорится, аромат. Ты уже пробовал, Павел Иванович?

– Конечно, я не мог не попробовать, прежде чем нести. Мне понравилось, но не мне определять, насколько они лучше или хуже монгольских.

– А в чём тут секрет?

– Секрет на то и секрет, – сказала Мария Павловна.

– Что, даже мне не откроешь?

– Даже тебе. Но твоей хозяйке открою, чтобы она могла тебя угощать. Если, конечно, тебе понравилось.

– Мне очень понравилось! – воскликнул Чойбалсан, хватая второй чебуречик и торопливо откусывая от него половину, словно боясь, что отнимут. – Сейчас я позову жену.

Жена явилась не сразу, а лишь с третьего зова. Видно, наряжалась и прихорашивалась. На ней был дээл изумрудного цвета, а на голове не хилэн малгай, а белый французский берет, и пахнуло от неё волной французских духов. Маленькая, миловидная, кругленькая, по-своему красивая, но хоть убей ничуть не похожа на Марию Павловну, а Мария Павловна не похожа на монголку, хоть и широкие скулы. Она поклонилась гостям и кротко подсела к завтраку, но при этом глянула таким гордым взором, что не осталось никакого сомнения – это жена держателя величия. Чойбалсан указал ей на хуушуры и долго что-то рассказывал, как видно, историю их появления тут. Жена вскинула бровь, мол, ну-ну, знаем мы таких, осторожно взяла чебуречик, понюхала, рассмотрела, откусила совсем чуть-чуть, потом ещё чуть-чуть и стала уплетать за милую душу. Чойбалсан рассмеялся:

– Ну, ваша победа!

Жена что-то спросила его, и он перевёл:

– Спрашивает, в чём секрет. Почему они не сочатся жиром и что добавлено внутрь?

– Ладно, открою, – смилостивилась Мария Павловна. – Я после жарки оборачиваю их влажным полотенцем и немного томлю в остывающей печи. А в начинку добавляю… – И она протянула жене Чойбалсана мешочек. Та взяла, открыла, понюхала, улыбнулась и спросила:

– Энэ ю вэ?

– Спрашивает, что это.

– Ладно, скажу. Это сибирский кмин. Семена сибирского кмина. У вас он тоже растёт, но надо искать.

– Тмин? – переспросил Чойбалсан.

– Не тмин, а кмин. К-мин, – поправила Мария Павловна.

– Поможешь искать?

– Помогу.

Чойбалсан снова рассмеялся, съел третий чебуречик, запил кумысом и громко хлопнул в ладоши, после чего в комнату внесли пышный наряд – дээл вишнёвого цвета, шитый золотыми узорами и усыпанный драгоценными камнями, ярко-оранжевый кушак и высокий головной убор, тоже вишнёвый, с боков свисают жемчужные нити, а ещё справа и слева как бы рога из чёрного конского волоса, препоясанные золотыми запонками.

Одетая во всё это, Мария Павловна предстала в особой красе, и теперь действительно сделалась похожа на монголку. Чойбалсан качал головой, цокая языком, жена его улыбалась, то и дело нюхая мешочек с сибирским кмином, явились музыканты и заиграли на народных инструментах, щипковых и струнных, жены стали танцевать – сначала жена Чойбалсана, потом жена Драчёва, мужчины сидели и хлопали в ладоши, а маршал пояснял дивинтенданту:

– Это наряд очень высокопоставленной женщины, пусть она надевает его по праздникам. А тебе сейчас тоже подарим дээл. Два дээла. Один на праздники, другой чтобы ходить. Гораздо удобнее, чем ваша одежда.

Потом он взял у одного из музыкантов его трёхструнный инструмент, нечто среднее между гитарой и бабалайкой, и стал сам играть, а Мария Павловна воскликнула:

– Вспомнила! Вы приходили к нам в гимназию играть на этой длинной балалайке вместе с другими монгольскими студентами.

– Это не балалайка, а шанза, уважаемая, – улыбнулся Чойбалсан, не переставая играть.

– Только вы тогда были… – И она провела по щекам пальцами, как когда показывают худого.

– Правда, – засмеялся маршал. – Это я сейчас стал мордатый. Я тоже помню, как мы ходили играть к вам в гимназию и потом долго спорили с ребятами, русские девушки красивее монгольских или нет. А я говорил, что такие же красивые. Ну-ка, сделайте так. – И он указательными