Черная часовня - Кэрол Нелсон Дуглас

Мы шли, вытянувшись в цепочку, я позади всех, и эхо шагов гулко разносилось над мраморными полами.

Поднявшись на несколько пролетов лестницы, мы вслед за провожатыми пересекли темный и тихий холл, где звук наших шагов наконец перестал преследовать нас, заглушенный толстым турецким ковром.

Везде нас сопровождал запах нагретого в лампах масла и лимонного воска: словно благовония на пути к святилищу.

У великолепных, инкрустированных мозаикой дверей дворецкий остановился, а лакей приподнял светильник повыше. Наш провожатый повернул отполированную латунную ручку и вошел в комнату вперед нас.

– Мадам Нортон и мадемуазель Хаксли, – провозгласил он на безупречном английском.

Ирен шагнула внутрь первой, заставив меня выдохнуть с облегчением: мне ничего не грозило, пока я держалась позади ее юбок. Вернее, брюк.

Мы оказались в огромной, слабо освещенной зале. Лишь на столиках у дивана горели лампы да бушевал огонь в огромном камине. В темноте, подобно тусклым звездам на безлунном небе, мерцали золотые всполохи – без сомнения, блики на позолоченных корешках книг и рамах картин.

Но мы приехали сюда не для того, чтобы разглядывать изящные безделушки или писанные маслом портреты прародителей. Все наше внимание было сосредоточено на стоящем у камина человеке в простом костюме черного цвета.

Перед нами был сам барон Альфонс де Ротшильд – хотя точнее было бы сказать, что это мы предстали перед ним, впервые с момента нашего знакомства в поместье Ферьер.

Французская ветвь международного финансового дома Ротшильдов была самой богатой и влиятельной. И каждым дюймом^[37] своей фигуры барон отражал богатство и влиятельность своей семьи – правда, этих дюймов в его невысокой фигуре было не очень много. Это был аккуратный человек с достаточно неприметной внешностью, если бы не белоснежные усы и бакенбарды размером с крылья купидона, отвлекающие внимание от его пронзительного взгляда.

– Моя дорогая миссис Нортон, – обратился он к Ирен по-английски, изогнув седую бровь, – вы одеты весьма богемно. – В его голосе слышалось плохо скрытое удивление, даже разочарование.

– В подобном костюме была необходимость. – Даже в мужском наряде Ирен держалась с таким изяществом, будто на ней было лучшее платье от Ворта^[38]. – В том месте. При известных нам обстоятельствах.

Барон отвел взгляд, как если бы хотел избавить себя от лицезрения деталей открывшейся перед ним картины.

Я была поражена. Этот человек, обладающий огромной властью, не скрывал нежелания даже думать о том, что довелось лицезреть нам – двум слабым женщинам без сколько-нибудь значительного положения или состояния. Возможно, именно такую привилегию дают богатство и могущество: привилегию избегать того, что не хочется видеть.

– Мисс Хаксли. – Он кивнул мне, стоящей немного позади Ирен, будто мальчик-прислужник во время проповеди, старающийся держаться в тени.

– Сэр, – пискнула я в ответ. Я не знала, как обращаться к французскому барону, да и не хотела знать.

Мы словно потерялись в необъятном пространстве этой роскошной залы, хотя стояли всего в нескольких шагах друг от друга в круге света от подрагивающих ламп, как на необитаемом острове посреди океана.

Я вдруг обратила внимание, что в комнате не осталось никого из прислуги. Как странно.

– Вы опросили свидетелей? – обратился барон к Ирен.

Та кивнула, но поспешила поправить его:

– Свидетельницу. Молодую американку.

Ротшильд вздрогнул и огладил усы нервными пальцами:

– Мне крайне интересно ваше впечатление от этой молодой американки, а также от увиденного на месте преступления. Прошу вас, садитесь. – Он указал на софу с огромным количеством пухлых подушек, обтянутых чуть ли не гобеленом из Байё^[39].

– Пусть мисс Хаксли присядет, – слегка улыбнулась Ирен. – Собственно, вам бы я тоже посоветовала сесть. Я же… слишком возбуждена. Мне лучше оставаться на ногах.

– Значит, вы из тех людей, кто чувствует особый прилив сил в критических ситуациях. Я той же породы, мадам Нортон. – Он посмотрел на меня и снова кивнул в сторону софы, после чего опустился в величественное кресло с позолоченными подлокотниками.

Я села, куда мне было велено, но продолжала с вожделением поглядывать на пару массивных кресел с подголовниками, стоящих перед камином футах в двадцати от нас. Пальцы ног у меня сильно озябли в тесных ботинках. Должно быть, я уподобилась бы Алисе в Стране чудес, утонув в одном из этих огромных кресел и не дотягиваясь до пола своими продрогшими пальчиками…

– Полагаю, вы слышали о жестокости преступления? – спросила Ирен барона.

Тот важно кивнул и поинтересовался:

– Все действительно было так ужасно, как говорят?

– Возможно, еще хуже, но всего масштаба преступления мы не поймем, пока тела жертв не будут детально изучены в морге.

– Я бы никогда, – медленно начал Ротшильд, – не решился послать туда женщину, даже столь отважную, как вы, но…

Я всей душой была согласна с бароном, но Ирен отмахнулась от этих слов снисходительным жестом, спросив:

– С чего бы вы хотели начать?

– С мадемуазель американки. Была ли она соучастницей преступления?

– Она лишь случайный невинный свидетель. Будучи новенькой в заведении, она, по всей вероятности, по ошибке забрела в ту комнату.

– Несчастное дитя.

Я не была уверена, сожалеет барон о том, что Пинк стала свидетелем кровавой сцены, или же о том, что она вообще оказалась в подобном заведении. Таковы уж были Ротшильды: семейный бизнес и браки по расчету за много поколений подняли семью из крайней нищеты к неслыханному богатству. Как и всякий добрый христианин, я знала, что евреи распяли Спасителя, давшего имя нашей вере, но со времен первой встречи с бароном в поместье Ферьер я стала рассматривать эту библейскую историю скорее как исторический факт, чем как оскорбление христиан. Одно я могу сказать о Ротшильдах наверняка: никто не смог бы уличить их в распутстве.

Не отреагировав на сочувственное замечание барона, Ирен вдруг перестала мерить шагами комнату и остановилась прямо перед ним:

– Какой вопрос вы на самом деле хотите задать?

Барон ответил сразу же:

– Возможно ли, что убийство – дело рук лондонца, прозванного Джеком-потрошителем?

Ирен медленно кивнула: