Хищники с Уолл-стрит - Норб Воннегут

– Минуточку! – рявкнул я, направляясь к двери.

Один из офицеров возвышался на 6 футов и 4 дюйма и тянул на добрых 275 фунтов с гаком. Его габариты мигом заставили меня прикусить язык. Он выглядел на все 9600 килокалорий что ни день. Второй напоминал прямоходящего хорька с глубоко посаженными глазами. На обоих были помятые спортивные пиджаки, рубашки с расстегнутыми воротничками, а виндзорские узлы галстуков были приспущены, будто флаги в знак траура. Еще и не пробило 9 часов воскресного утра, а оба уже выглядели измотанными. Оба синхронно козырнули своими значками – этакий ксив-канкан фараонов.

Левиафан с курчавыми каштановыми волосами, голубыми глазами и багровой физиономией провозгласил:

– Я детектив Майкл Фитцсиммонс, а это офицер Маммерт. Мы из Бостонского департамента полиции. – Говорил он с классическим бостонским акцентом – гласные растянуты, а буква «р» погулять пошла. Торс у него был просто чудовищный, с практически отсутствующей шеей тяжеловеса и грудной клеткой, как бочка, способной вместить пару-тройку аквалангов.

Брюхо Фитцсиммонса нависало на вычурную бронзовую пряжку. Ему наверняка есть что порассказать о ней в баре. Может, какой-нибудь несчастный механический бык рухнул под его весом.

– Бостонская полиция, – эхом откликнулся Маммерт. У него даже голос был как у хорька.

– А почему бостонская? Я думал, вы, ребята, из нью-йоркской полиции.

– Это убийство в юрисдикции Бостона, – пояснил Фитцсиммонс. – И пока мы работаем в Нью-Йорке.

Я пока не сдавал позиций, стоя на пороге.

– Вы не ответили на мой звонок в пятницу.

– Виноват, – извинился Фитцсиммонс. – У нас длинный список на допрос. Мы пытались дозвониться вам в офис в субботу и оставили сообщение. Звонили и сюда, но никто не ответил.

Он был прав. Я не включил автоответчик; наверное, фрейдовские штучки, связанные с Эвелин и Финн. Первым намеком на трагедию стало сообщение. «Мистер О’Рурк. Это офицер Риццо из Нью-Хейвена. Не будете ли добры мне перезвонить?» С той поры автоответчик, даже в мобильном телефоне, стал для меня предвестником беды.

– Но тем не менее вы явились сюда в воскресенье? – стоял я на своем.

– Как я сказал, – ответил левиафан, – список у нас длинный.

Я провел офицеров через переднюю мимо моего велосипеда – карбоново-титанового «Кольнаго», прислонившегося к стене под старыми фото Бернара Ино и Жака Анкетиля. Ино выиграл «Тур де Франс» пять раз, и его прозвище – Le Blaireau (Барсук) – объясняется репутацией животного, славящегося тем, что ни за что не позволит жертве улизнуть. Анкетиль – второй великий велосипедист – позировал перед камерой с манекенщицей под правой мышкой.

– Нам нужно расспросить вас о Чарли Келемене. – Фитцсиммонс крутанул головой по обширной орбите, словно желая подчеркнуть свое заявление. Раздавшийся при этом скрежет кости о кость заставил меня поморщиться.

– Так я и думал.

Мы сгрудились в кухне вокруг трех табуретов. При обычных обстоятельствах я бы проявил чарльстонское гостеприимство, предложив им кофе. Но сейчас я оголодал, и меня снедал скорее голод, чем любопытство. А чего ж еще ждать после сорока трех миль на велосипеде?

– Кофе есть? – осведомился Фитцсиммонс.

О, прекрасно. Они уже обживаются.

– Да, – ответил я, не предлагая сварить. На самом деле я хотел поесть блинчиков с бананами и кленовым сиропом. Только не с этой поддельной дрянью. Непременно с настоящим кленовым сиропом из Вермонта.

– Мне обычный.

Ничего себе нахальство!

– А вам? – спросил я у хорька.

– Ага, обычный. – Маммерт подергал носом.

За шесть лет в Кембридже я узнал, что «обычный» означает со сливками и двумя ложками сахара.

– Лицо у этого типа кажется знакомым, – заметил Фитцсиммонс, указав на фотографию велосипедиста напротив кухонного стола.

– Знакомым, – поддержал Маммерт. – Я никогда не забываю лица.

– Грег Лемонд. Первый американец, выигравший «Тур де Франс».

– А почему он хмурится?

– Потому что был гостем на моем званом обеде, – пошутил я.

Фитцсиммонс поморгал, не улыбнувшись. И не сказал ни слова. Джо Фрайдей{54} плюс 125 фунтов. Офицер Маммерт с ввалившимися карими глазами, острым носом и мелкими зубами сглатывал слюну или что-то другое, и его кадык прыгал вверх-вниз в такт перистальтике. И не сказал ни слова. Джо Фрайдей минус 125 фунтов. Слушатели дали мне форменную отставку.

– Это Лемонд после завершения этапа «Тур де Франс». Он морщится, – пояснил я, – потому что 30 километров проехал с диареей, стекавшей по ногам.

– И почему это? – В вопросе Фитцсиммонса было больше любопытства, чем отвращения.

– Порой остановиться нельзя.

– При поносе? – уточнил Фитцсиммонс, позабавленный моим двусмысленным комментарием.

– Смешно.

– Это наделяет выражение «понеслись» новым смыслом. – Фитцсиммонс со щелчком вывернул головой вправо. Потом с другим – влево.

Ненавижу, когда люди делают это дерьмо.

Маммерт, не заинтересованный этим, уже изъерзался. Его взгляд шнырял по комнате, в силу привычки устраивая визуальный обыск моего кондоминиума. Его помятый спортивный пиджак выглядел так, будто не раз послужил пижамой.

– Насколько хорошо вы знали мистера Келемена? – спросил Фитцсиммонс.

– Лучший друг.

– А враги?

– Однажды он достал йельца по фамилии Херли. На этом всё.

– Бывшего Лайлы Приоло, – подтвердил Фитцсиммонс.

Его дотошность произвела на меня впечатление.

– Вы говорили с Лайлой?

– И что вы думаете о Херли? – вместо ответа выпалил Фитцсиммонс, перехватывая инициативу.

– Полный лузер. Бил жену. Но сомневаюсь, чтобы он кого-нибудь убил.

– Почему это?

– Этот тип – рохля. Мы не видели его много лет.

– Вы сообразительны, – заметил Фитцсиммонс.

Ненавижу, когда начинают с подобного.

– А жертва – ваш лучший друг. Вы должны кого-нибудь подозревать.

– Чарли был ходячей картотекой, – сказал я.

– Низенький и квадратный? – встрял Маммерт.

– И это тоже. Он знал чуть ли не каждого, куда больше народу, чем я, а это что-нибудь да значит. Все мои друзья обожали Чарли Келемена.

– А кто-то – нет…

После этой реплики оба фараона начали обстреливать меня вопросами. И после каждого выстрела почти не дожидались моего отклика.