Искатель,1994 №2 - Дональд Уэстлейк

поехал вниз. А на следующем этаже влезли эти трое. Круглозадые белокурые самочки. Кажется, на том этаже размещалось бюро поддержки юных дарований или еще что-то такое. Короче, в лифте мы стояли вплотную, и одна из девиц прижалась ко мне спереди, а две другие стиснули с боков. Пока мы добирались до первого этажа, я пережил такое потрясение, что пошел на Шестую авеню, в «Белую розу», наврал про свой возраст и впервые в жизни жахнул виски в баре. А виски я терпеть не мог.

До сегодняшнего вечера с Хло у меня больше ни разу не было никаких таких обостренных восприятий. И вот теперь десять лет жизни, все мои свидания с девушками и редкие — постыдно редкие — удачи как волной смыло. Будто где-то прорвало плотину. Мне снова было четырнадцать лет, я снова ехал в лифте, стиснутый со всех сторон, и так трусил, что боялся даже дрожать.

Хло подняла руки и потянулась.

— Ну, — сказала она, пока я был при смерти, — хочешь что-то обсудить или спать пойдем?

— Спать, — ответил я.

— Прекрасно. Я все равно ничего не соображаю от усталости. Придется погасить тут свет, прежде чем я открою дверь.

Я кивнул.

Держась одной рукой за дверную ручку, а другой — за выключатель, Хло взглянула на меня, улыбнулась и сказала:

— Чарли, а ты и впрямь того.

Я взял себя в руки, осклабился в нервной улыбке и умудрился выговорить:

— Сама ты с приветом.

— Ну-ну, — Хло погасила свет, открыла дверь и ушла в гостиную.

— Спокойной ночи, — донеслось до меня сквозь мрак, и дверь закрылась.

— Спокойной ночи, — промямлил я, хотя Хло уже не могла меня слышать.

Разумеется, я не выспался.

Запахло жареным. Жареными яйцами. Яйцами, превращающимися в яичницу-болтунью. Может быть, даже в пышный пористый омлет. Во всяком случае, яйцами.

Запах, само собой, разбудил меня. Я, само собой, открыл глаза.

Я лежал навзничь на кровати Арти в одних трусах. Уснул я, укрывшись простыней, но, должно быть, ночью брыкался и сбросил ее. Мне, помнится, привиделись два-три ярких сна, подробности которых я, к счастью, запамятовал.

Серый, неестественный дневной свет заливал вентиляционную шахту. Я сел и оглядел царивший вокруг унылый беспорядок — точно такой же, как и в моей спальне над баром в Канарси, теперь такой далекой! Вдруг я почувствовал плаксивую тоску по дому, какую чувствует ирландец, попавший на Третью авеню. Вот уже третий день, как я — беженец.

Лязг посуды в соседней комнате напомнил мне о запахе яиц, пробудившем меня ото сна, а мой желудок тотчас принялся сердито и настырно урчать. В общем, день мало-помалу начался.

Я неохотно вылез из постели Арти и потащился в ванную. Тут я совершил омовение, после чего позаимствовал из шкафа Арти кое-какое нижнее белье, слишком тесное для меня, натянул брюки, обулся и прямо в майке отправился в гостиную.

История повторяется. Возле все той же плиты стояла и жарила яичницу все та же босоногая лиловоокая красотка с волосами цвета воронова крыла, облаченная в рабочие штаны. Торчавшая изо рта сигарета дополняла портрет несносной распутной грешницы. Если бы Хло снимали в немом кино, первый кадр с нею обязательно сопровождался бы бегущей строкой: РАЗЛУЧНИЦА.

— Какую яичницу ты любишь — жидкую или прожаренную? — спросила другая женщина.

— Кофе.

Хло удивленно взглянула на меня.

— Ты не хочешь яичницы?

Чем больше я просыпался, тем хуже себя чувствовал. Так бывает, когда ослабевает действие новокаина.

— Может быть, попозже, — ответил я, руководствуясь скорее желанием успокоить Хло и заставить ее прекратить разговоры о яичнице, нежели убежденностью в том, что еще настанет день, когда я смогу пропихнуть кусок в горло. — А сейчас только кофе.

Покончив таким образом с этой темой, я отправился к замысловатому набору мебели в центре комнаты и уселся в нечто, более-менее похожее на кресло.

— А может быть, жареного хлеба? — предложила другая женщина.

Жареный хлеб. Я скривился, делая вид, будто размышляю.

Поскольку упоминание о жареном хлебе не убило меня на месте, я ответил:

— Ладно, это сойдет.

Но Хло еще не насытилась моими страданиями.

— Сколько ломтиков? — спросила она.

Я нахмурился. Почесал нос. Моргнул раз-другой. Поскреб шишечку на левой щиколотке краем подошвы правого башмака. И сказал:

— Не знаю.

— С двумя справишься?

Она требовала ответа, и все тут.

И плевать ей, что у меня голова не работает.

— Пожалуй, да. Нет, пожалуй, нет. Или… подожди, минутку…

— Сделаю один.

— Хорошо.

А если потом захочешь добавки, я дам.

— Прекрасно.

И яиц тоже, коли будет угодно.

— Чудесно.

Наконец она вернулась к своей стряпне. Но ненадолго. Через минуту ей понадобилось узнать, хочу ли я повидла. Услышав мое «нет», Хло возжаждала получить ответ на вопрос, желаю ли я меду. Второе «нет» побудило ее объявить, что неплохо бы намазать хлеб апельсиновым вареньем и поинтересоваться моим мнением на этот счет.

Я решился.

— Замолкни, Хло.

Она резко повернулась и вытаращилась на меня.

— Что?

— Прекрати болтовню, — загремел я. — Кончай свои расспросы! Не надо мне этот чертов хлеб ничем мазать! Ничем!

— Даже маслом?

Я вскочил и запустил в стену диванной подушкой. Хло не сводила с меня глаз. Когда подушки кончились, она сказала:

— Я прекрасно знаю, что с тобой творится. И ты сам в этом виноват.

— Что?

Только теперь она кое-как справилась со своей болтливостью. Хло с многозначительным видом повернулась ко мне спиной и завершила яичную церемонию.

В ожидании поджаренного хлеба с кофе я слонялся по комнате, подбирая диванные подушки и укладывая их на место. По ходу дела я нашел в диване двадцать пять центов, так что, в общем-то, бушевал я не совсем уж напрасно.

Я перестал кипеть одновременно с кофейником и маслом на сковородке. Хло притащила снедь в комнату, поставила чашки и тарелки на противоположные концы стола, в высокомерном молчании уселась с таким расчетом, чтобы маячить у меня перед глазами, и начала свои ш-ш-ш-икт ш-ш-ш-шик, ш-ш-ш-икапия с яичницей. Я поковырял вилкой кофе и уже собрался было хлебнуть хлебушка.

Когда выносить это молчание стало невмоготу, я, даже зная, что, возможно, ставлю себя в безнадежно проигрышное положение, в конце концов спросил:

— Что ты хотела этим сказать?

— Чем этим? — прикинулась она.

— Ты говорила, будто знаешь, что со мной творится, и что я сам во всем виноват. Что ты хотела этим сказать?

— Ты знаешь, что я хотела этим сказать.

— Не знаю. Если ты не прочь просветить меня, прекрасно. Если не хочешь — ничего страшного.

Она нахмурилась, сунув в рот свою яйцечерпалку, и молчала до тех пор,