Искатель,1994 №2 - Дональд Уэстлейк

— Я имела в виду твою раздражительность, — сказала Хло.

Я был весь внимание, но молчал.

— Ты такой, потому что не выспался.

И тут я впервые с момента своего пробуждения вспомнил, чем кончился вчерашний вечер — то мгновенное ощущение осознания, прокатившееся по разуму и не дававшее мне успокоиться почти до самого рассвета. Всю ночь на внутреннюю поверхность моего черепа, будто на экран, проецировались порнофильмы.

Я почувствовал, что начинаю краснеть. Заслонив лицо куском хлеба и чашкой кофе, я пробормотал:

— Не понимаю, о чем ты.

Хло взмахом руки в корне пресекла мою попытку развести словоблудие и сказала:

— Все дело в том, что ты на меня запал.

— Чепуха, — выдавил я и решился попробовать в последний раз и из последних сил: — не понимаю, о чем ты.

— И ты все время думал обо мне, — как ни в чем не бывало продолжала она. — О том, как я лежу с Арти Декстером в той же кровати, в которой ты спишь один-одинешенек, между тем как я — в соседней комнате.

— Не дури, — храбро сказал я в свою кофейную чашку. — Я уснул, едва моя голова коснулась подушки.

— Я слышала, как ты ворочался чуть ли не до рассвета.

— Я мечусь во сне.

— Странное дело: последние несколько часов ты не метался.

На это у меня тоже был готов ответ, но, похоже, я слишком набил рот жареным хлебом.

— Сноб — вот ты кто, — заявила Хло.

Я довольно долго бился с жареным хлебом, потом все же проглотил его и спросил:

— Чего-о?

Я удивился, и у меня было на это полное право.

— Сноб, — повторила она. На скулах ее горел яркий сердитый румянец. Я с изумлением заметил, что Хло, оказывается, все это время сдерживала неподдельную ярость. — Вчера ночью, когда ты взял меня за руку, у тебя была мыслишка завязать какой-нибудь роман. И тебе хотелось прийти сюда потом, когда мы уже разбрелись по койкам. Но ты этого не сделал.

— Э-э-э… — сказал я.

— Сначала я подумала, что ты робкий и застенчивый. И это показалось мне очень милым в каком-то смысле. Но причина была совсем не в том. Причина заключалась в твоем снобизме. Я спала с Арти Декстером, и ты решил, что для тебя я плоха, вот в чем дело.

— Да нет! — заспорил я. — Нет, что ты…

— Заткнись! — Хло поднялась на ноги. — Вот что я тебе скажу. Если ты думаешь, что я плоха для тебя, потому что я не девственница, — думай. Но если ты девственник, то, черт побери, ты для меня плох. А посему знаешь, что ты можешь делать? Убираться к бесам — вот что!

Ну что тут скажешь? Ничего.

Когда Хло нагляделась на меня горящими глазами и наслушалась моего молчания, она взяла со стола свою тарелку и чашку, отнесла их в мойку и завозилась там.

Ну а я запихнул в рот остатки хлеба насущного и принялся в задумчивости жевать его.

Обвинение, брошенное мне Хло, кажется, можно было разбить на несколько пунктов и рассмотреть каждый из них в отдельности. Во-первых — то, что я якобы плохо спал из-за внезапно вспыхнувшей плотской страсти к ней. Во-вторых — то, что я не предпринял никаких шагов для утоления этой страсти из-за своега снобизма.

Очень хорошо. Итак, пункт первый. Я мог бы признаться себе, что она более-менее права, хотя не знаю, достало бы у меня смелости поделиться этим признанием о Хло или нет. Но вот что касается пункта второго — тут Хло была совершенно не права. Я ничего не сделал для утоления своей страсти — это верно, но причина заключалась совсем в другом. Мне просто не пришло в голову, что я могу что-то сделать.

А мог ли я? Был ли способ подкатиться R Хло вчера ночью? Я до сих пор не знал со всей определенностью, что она имела в виду. Она вполне могла (женщины есть женщины) иметь в виду, что ожидала поползновении о моей стороны и была готова дать мне отпор. Не то чтобы хотела этого, а просто учитывала такую возможность и почувствовала себя оскорбленной, когда ничего подобного не произошло.

Теперь она возилась в мойке, гремя кухонной утварью Арти и грозя вот-вот расколотить всю посуду.

Что же я мог ей сказать?

Я решил попробовать.

— Извини…

На это ответа не последовало.

Я встал и подошел поближе, хотя и не совсем вплотную.

— Хло, — сказал я ее спине. — Мне правда очень жаль. По-прежнему никакого ответа. Похоже, она решила перемыть всю посуду в раковине, не ограничиваясь своей чашкой и тарелкой, испачканными за завтраком.

— То, что я сделал… вернее, то, чего не сделал… или чего не попытался сделать… Это не потому, что я сноб, правда. Это потому, что я болван. Я сделал это… вернее, не сделал… то есть не попытался сделать… по неведению своему.

Она повернулась ко мне. Руки ее по самые локти были в мыле. Хло одарила меня взглядом, который был холоден и колюч, как ноготь на стопе пещерного человека.

— И ты еще смеешься надо мной?

— Смеюсь над тобой? Господи, Хло, я просто пытаюсь…

— Смеешься, смеешься, — Хло погрозила мне мыльным пальцем. — Вот что я скажу тебе, Чарли Пул. Кто ты такой, чтобы кичиться высокой нравственностью? Ты — мелкая сошка из преступного мира.

— Эй, что ты хочешь этим сказать? Мелкая сошка из преступного мира! Я не…

— Именно так. Ты работал в баре в угоду подонкам общества, ты хранил их свертки и кульки и помогал преступникам уклоняться от уплаты налогов.

— Да я даже не знаком с преступниками! Мой дядя Эл…

— Ни слова о твоем дяде Эле! — Хло уже успела стряхнуть с пальца почти все мыльные пузыри. — Я говорю о тебе, Чарли Пуле. Думаешь, ты можешь запросто сказать: никого я не знаю, это все дядя Эл? Думаешь, ты можешь запросто сказать: «Это не я, Хло, я всего лишь работаю там, для меня это не вопрос нравственности?» Нет, не можешь, потому что это речи в духе Адольфа Эйхмана — вот что это такое. И, думается, мне нет нужды делиться с тобой своим мнением об Адольфе Эйхмане.

Я начинал сходить с ума. Адольф Эйхман! Попробуй-ка, скажи ей, что она раздувает из мухи слона.

— Послушай, — сказал я, — говорить об…

— Довольно с меня разговоров, — заявила