Кукла Коломбины - Елена Дорош

– Потерпите немного, тятенька. Вы справитесь. Вы же Силыч. Ваш отец Силой звался. От него сила и вам передалась.

Все, кто был в палате, диву давались, как дочка отца любит.

Иной раз просили ее вздремнуть хоть часок.

– Не бойся, милая. Мы за ним присмотрим. Если что, быстренько врачей позовем.

Нюрка кивала, благодарила, но не уходила.

Ей казалось, что она виновата в случившемся. Был бы на ее месте другой, не дал бы пырнуть тятеньку ножом. Подоспел бы. Упредил.

Она неповоротливой оказалась. А ведь тятенька надеялся на подмогу, ждал настоящей помощи.

Не получилось у нее. Не успела. Не защитила.

Припав к больничному одеялу, она принималась плакать и так ослабевала, что засыпала.

Обитатели палаты в это время боялись шелохнуться, не то что разговаривать.

Она забывалась лишь на несколько мгновений, а потом все начиналось сначала.

Вывести ее из этого состояния могла только Фефа.

Она приходила – большая, яркая и обязательно с кошелкой еды.

Увидев ее, больные и раненые, которых было большинство, вдохновлялись.

Афанасий Силыч постепенно приходил в себя, но почти ничего не ел. Фефу это не смущало. Она выгружала еду на столик в углу палаты и объявляла:

– Прошу покорно угоститься, чем Бог послал. Съешьте, кому чего достанется, за здоровье Афанасия Силыча. Вам в радость, нам – в утешение.

Они умывали раненого, подстригали усы и причесывали. Потом, отстранив Нюрку, Фефа переодевала его в чистое.

Уплетая пироги, вся палата завороженно следила за ее движениями, а когда она выплывала в коридор, завистливо вздыхала.

– Эх и повезло мужику! С такой бабой нигде не пропадешь!

Иногда приходили Золотарев, Кулаков и остальные. Чаще других наведывался Румянцев. Все беспокоился, не заболела бы Нюрка от напряжения.

Но ее интересовало другое.

– Биндюжника допросили?

– Нет пока. Врачи говорят – плох. Без сознания. Пуля прямо в грудь попала. Мимо сердца прошла, но все же внутренности сильно побеспокоила. В тюремном лазарете жандармы круглые сутки дежурят. Как только в себя придет, все выложит! Отпечаток с пуговицы сличили. Совпал полностью.

– А склад, где они укрывались, нашли?

– А то как же! Всю банду, что еще оставалась, накрыли. Помнишь того, что из порта убег? И тут улизнуть хотел. Я его в два счета скрутил.

Румянцев гордился собой и хотел, чтобы она оценила его геройство.

Она хвалила, но ему почему-то казалось, что равнодушно.

«Наверное, ослабела от тревоги за отца», – решил он.

– Ящики с оружием тоже взяли?

– Вот тут осечка вышла. Не было ящиков. Наверное, успели вывезти. Я так думаю, что у них с революционерами связь была. Для них оружие. Ты, когда там была, никого больше не видела?

– Нет.

Румянцев посмотрел изучающе, но ничего подозрительного на ее лице не заметил.

– Ладно. Поймаем и этих. Не сомневайся.

– Я не сомневаюсь, – отвечала Нюрка.

В один из дней, когда тятенька уже мог самостоятельно садиться и даже с их с Фефой помощью дошел да уборной, пришел Николай.

В больницу как раз заявилась Фефа с полной кастрюлей жареной картошки.

– Таня хорошего постного масла дала, – сообщила она, доставая дары Волхвов. – Плата за то, что с матерью ее сидела. От полковничьих щедрот, думаю. Уж такая поджаристая получилась! Глянь, Анюта, язык проглотить можно!

На картошку подтянулась вся округа. Зашел даже доктор Борис Маркович с сестрами милосердия – Машей и Надей.

Все принялись хвалить картошку и до небес превозносить ту, кто ее приготовил.

Захваленная Фефа отвлеклась и не заметила, как на пороге появился давешний фармазон.

Только когда Нюрка с радостным возгласом кинулась к двери, подняла глаза и обомлела.

Фармазон собственной персоной! Нарисовался – не сотрешь!

Вмешаться и остановить его она, к своему великому сожалению, не успела. Нюрка схватила фармазона за руку и поволокла в коридор.

Не орать же вслед?

– Аня, прости, что не приходил. Не мог раньше.

– Ты здоров? Ничего не случилось? – взволнованно вглядываясь в его лицо, спрашивала она.

– Теперь да. Вполне. Как Афанасий Силыч? Я беспокоился за него.

– Уже лучше. Скажи, ты был после той ночи в «Привале»?

– Лишь однажды. Знал, что тебе интересно будет.

Нюркины глаза заблестели.

– Расскажи!

Она уселась на подоконник, собираясь слушать про интересное.

– Ольга Глебова с тех пор не появлялась. Слышал, что больна. За ней ухаживает Ахматова. А вот Лурье бывает. По-прежнему весел. Судейкин, кажется, собирается уезжать за границу с новой женой.

– Он ни при чем. Как и Кузмин. Биндюжника, то есть Павла Глебова, никто не нанимал. Он убивал сначала из любви к сестре, а потом из ненависти к ней. В ту ночь собирался убить и ее.

– За что?

– За то, что предала свой светлый образ и стала такой, какой он не хотел ее видеть.

– Она действительно не догадывалась, что все убийства – дело рук ее родного брата?

– Уверяет, не могла даже предположить, что ее брат вернется через столько лет. Куклы были его посланием, но она не сумела его прочесть.

– Скорее, не хотела. Оберегала свой покой. Как ты думаешь, если бы она догадалась раньше, убийств могло не случиться?

Нюрка долго молчала, а потом сказала:

– Не думаю, что она виновата. Глебов очень больной человек.

– Сумасшедший, лучше скажи!

– И несчастный.

– А Ольга разве нет? Думаешь, сможет жить по-прежнему?

– Не знаю. Когда увидела ее впервые, подумала, что она похожа на стрекозку. Беспечно и суетливо порхает по жизни, не задумываясь о том, что ждет впереди. А потом поняла: она просто играет роль. Прячется за маской феи кукол. Не хочет показывать раны, которых много в ее душе.

– Бедная Коломбина, – с нескрываемым скепсисом произнес Синицкий.

Нюрка взглянула с укором.

– Мне жаль ее. Дважды потеряла брата.

Они замолчали, думая каждый о своем.

– Глебов доживет до суда? – прервал молчание Николай.

– Не хочу об этом думать. Лучше расскажи, как там «Привал комедиантов»?

– Ты удивишься, но ничего не изменилось. Наняли новую подавальщицу и карлика. Едят, пьют, слушают Маяковского. Он теперь часто выступает.

– Громила? – поразилась Нюрка. – Не верю, что его стихи всерьез могут кому-то нравиться! Это же просто… словесные выкрутасы и ничего больше!

– Я тоже сначала был не лучшего мнения. Но недавно он прочел один стих… Пару строф я запомнил. Хочешь послушать?

Нюрка, помедлив, кивнула, готовясь к страшному.

– Завтра забудешь, что тебя короновал,

что душу цветущую любовью выжег,

и суетных дней взметенный карнавал

растреплет страницы моих