Своя Беда не тянет - Ольга Степнова

На том конце захлебнулись какой-то тирадой, но я нажал отбой. Я был доволен собой. Как я ему: «Не звони и не пыхти!» Ильич бы так никогда не сказал. Что он должен вернуть? Какой договор заключить? Опять вляпался в какую-нибудь авантюру, чтобы огрести немного денег в свой карман? Ильич делал это регулярно и неумело. Мне надоело вникать в его аферы, и я на многое закрывал глаза. Чего стоили только «спонсорские» поборы с родителей и возня с арендаторами.

До церемонии награждения в Доме культуры оставалось пару часов. Я решил протопить сарай и накормить Рона. Каша была почти готова, и Рон носился вокруг меня, нюхая воздух, когда в мой сарай постучали. Открывал дверь я с мерзким чувством, что ничего хорошего мне этот визит не сулит.

На пороге стояла Ритка. Я улыбнулся, потому что, в принципе, был рад ее видеть. Свою «Оку» она припарковала около сарая, рядом с моей разбитой «аудюхой». В нижнем правом углу ее игрушечной машинки я увидел гордую надпись «Лэнд Круизер».

— Заходи, — сказал я Ритке. — Что, типа поменяла машину?

— Поменяла взгляды на жизнь.

— Мне тоже сегодня советовали.

— Тогда давай к нам на курсы.

— Какие?

— Какие-то мудреные психологические курсы, где учат оптимистично смотреть на вещи.

— Денег не жалко? Зачем менту психологические курсы?

— Ну, спасибо, Дроздов.

— Сазонов.

— Черт ногу сломит. У собаки два имени, у тебя два имени, еще у кого?

— У кактуса.

— У кактуса. — Ритка отрешенно уставилась на старое пианино. — А насчет того, зачем вороне зонтик, в смысле, менту психологические курсы, так отвечаю тебе, что тяжелее работы в милиции, наверное, только работа шахтера. Ну, зарплата, это отдельная песня. На этой неделе уже два раза ночью по тревоге поднимали. Оба раза — учебные. Знаешь, как я спать ложусь? Свисток с вечера в китель, китель на спинку стула, стул поближе к кровати, на стуле телефон. Ложишься и думаешь — зазвонит, не зазвонит? У меня уже интуиция, Дроздов!

— Сазонов.

— У меня интуиция. Я просыпаюсь за минуту до звонка! — Ритка встала, скинула шубу, осталась в красном вязаном свитерке и джинсах. Она подошла к пианино и присела на крышку. Не зря я приволок сюда старый инструмент — хоть какой-то комфорт гостям.

— Ни разу не ошиблась. За минуту! Беру трубку, соображаю с трудом, и всегда происходит один и тот же диалог. Дежурный, непременно со злорадством:

— Спишь?

— Нет, пирожки стряпаю.

— Лучше бы сухари сушила.

Я нашариваю в темноте форму, одеваюсь.

— Ну что, оделась?

— Да, роликовые коньки нахлобучила.

— Давай, шуруй по холодку. Тревога! Целую.

Ну, думаю, хорошо хоть поцеловал. Хватаю тревожный чемоданчик и бегу. На построении выясняется, что свисток у меня одной, у остальных — дети дома из карманов повытаскивали. Начинаю его за спинами передавать. Каждый мой свисток показывает проверяющему, он его рассматривает и кричит: «Молодец, боец!» А ты говоришь, зачем менту психологические курсы! Чтобы с ума не сойти! Кстати, в твоем классе ученичок есть, Баранов. Он у меня раньше на учете стоял, но как ты классным стал, он в примерные заделался.

— Что, опять подрался?

— Да нет, в телефонные террористы заделался!

— Брось! — От удивления я вывалил кашу мимо собачьей миски. Рон отпихнул мои руки мокрым носом и стал подъедать горячее варево прямо с пола. — И кого он терроризирует?

— Меня! Дроздов, Сазонов, поговори с ним, миленький! Спасу от него нет! Он ничего такого не делает, шутит просто, но спасу от него нет! Он же картавый! Звонит по десять раз на день мне в инспекцию, и каждый раз старательно меняя голос, спрашивает:

— Махгахита Хеохгиевна, угадайте с тхег хаз, кто вам звонит?

Я ору:

— Ты, Баранов, ты!

А он мне восторженно:

— И как это вы дохадываетесь?

Ну не говорить же ему, что он картавый. Травма у ребенка будет. Достал, сил моих нет.

Я заржал.

— Ладно, Ритка, больше он звонить тебе не будет. Я найду аргументы, не травмируя его самолюбие. Ты за этим пришла?

— Нет, — отрезала она жестко и присела на табуретку к столу. Когда она начинала говорить таким тоном, глаза ее становились стальными и, если честно, хотелось найти массу срочных дел, чтобы только не слушать, что она дальше скажет.

— Кашу хочешь? — решил я оттянуть неприятности.

— Собачью? Нет, спасибо.

— А что? Я солил. И масла кинул.

— Сам и лопай.

Я взял ложку и стал из кастрюли поглощать остатки каши. Рон чавкал в углу, вылизывая пол.

— Дай попить! — попросила вдруг Ритка.

Я удивился, нашел жестяную кружку и плеснул туда минералки.

— Не могу из металлической, дай стакан.

— Нет стакана.

— Был.

— Разбил.

Ритка открыла свою сумку-баул и вытащила оттуда полиэтиленовый пакет. В пакете лежал… мой стакан, пропавший после визита Питрова. Это был точно он — из школьной столовой, прозрачный, граненый стакан с отбитым, щербатым краем.

— Твой, — сказала Ритка, и, сканируя мои мысли, добавила:

— Упертый из школьной столовой, граненый, с отбитым краем.

Почему-то мне не было охоты признаваться, что это мой стакан.

— Если и мой, то как он у тебя очутился?

Ритка выпила из кружки минералку, и отвела от меня сверлящий взгляд.

— Наш эксперт-криминалист за мной ухлестывает.

— Молодец! — похвалил я эксперта-криминалиста.

— Вечерами он зовет меня в свой кабинет пить чай, покупает дорогие конфеты, хорошие сигареты.

Я кивнул. Шутить у меня отпала охота.

— Вчера вечером, когда мы пили у него чай, я заметила на столе твой стакан. Узнала по отбитому краю и спросила, что за трофей. Он сказал, что Питров из прокуратуры попросил его пальцы сличить с отпечатками на «Макарове», который по делу Грибанова…

Я почувствовал, что желудок мой больше не хочет собачьей каши, и поставил кастрюлю на стол.

— Сличил? — спросил я Ритку голосом, который не мог принадлежать мне.

— Не успел, — по-прежнему не глядя на меня, сказала Ритка. — Стакан я незаметно сперла. Ведь Питров незаконно его у тебя изъял. Украл, можно сказать. А экспертизу попросил по дружбе сделать. Так, для себя.

Я решил не срывать своего облегчения. Меня опять потянуло на шутки.

— Может, ты и «Макаров» от пальчиков протерла?