Идол прошедшего времени - Ирина Арбенина

А на следующий день вдруг наступила, накатила эта странная жара.

Уже утром спозаранку — в семь часов — в палатке невозможно было дышать.

Кленский проснулся, задыхаясь в своем спальном мешке, в котором еще накануне ночью даже замерзал. И поторопился вылезти на травку.

Небо стало пронзительно синим. А в воздухе словно застыло какое-то напряжение. Возможно, от полного безветрия. Листья на молодой осинке рядом с палаткой даже не вздрагивали.

Владислав Сергеевич взял эмалированную кружку и пошел за водой, чтобы сварить кофе.

И вдруг, проходя мимо палатки с Прекрасными Школьницами, почувствовал себя странно… Сомнений не было: от палатки девушек явственно исходили флюиды сексуальности.

Возле палатки студентов Кленский споткнулся… Он наклонился. Из палатки высовывалась нога. Причем явно козлиная… Шерсть, копыто. Впрочем, нога тут же исчезла.

«Ну и шутки у молодежи…» — подумал журналист, поправляя очки.

А посреди рабочего дня студенты вдруг исчезли с раскопа… И вернулись лишь спустя часа два, нагруженные пакетами с соком.

Но оказался в пакетах не сок, а итальянское сухое вино, необъяснимым образом завезенное в деревню Корыстово, где все обычно пили только самогонку.

Студент Саша, самый некрасивый из всей студенческой троицы, со вздернутым носом и козлиными ушками, протянул Кленскому пластмассовый стаканчик.

— Воздадим почести Бахусу! — торжественно произнес он.

— Не пью! — строго отказался Кленский.

— Владислав Сергеевич, Бахус обидится! — ерничая, повторил свое предложение студент.

— И мы все обидимся! — жеманно захихикали Прекрасные Школьницы.

Принципиальность вообще выглядит глупо, а по пустякам и просто смешно. Принципиальность в данном конкретном случае и вовсе могла выставить Кленского идиотом.

Кленскому не хотелось быть ни смешным, ни тем более идиотом в глазах молодежи.

«Это всего лишь сухое вино… Почти сок! — подумал он. — Немного перебродивший сок… И пакеты такие же. И всего-то один стаканчик».

Владислав Сергеевич взял пластмассовый стаканчик из Сашиных рук и сделал глоток.

Вино из деревенского магазина было чудесным… Как будто и магазин был итальянским.

Стерлась грань между городом и деревней, между Европой и Мширским районом… И это было приятно.

Владислав Сергеевич отпил еще… И не отказался от следующего стаканчика.

Потом он отправился к себе в палатку и задремал. И сон был тяжелый, дурной, давящий, как будто кто-то накрыл журналиста подушкой.

Сквозь сон Владислав Сергеевич слышал топот, словно кто-то бегал и скакал неподалеку, вокруг его палатки. Можно сказать, топот копыт слышал… Слышал смех и даже хохот! И обонял при этом Владислав Сергеевич какой-то странный запах, нечеловеческий. Не то чтобы звериный, но явно запах животного…

Или все это ему снилось?

Когда Владислав Сергеевич наконец проснулся — верней сказать, очнулся от своего тяжкого сна — и вылез из палатки, взору его предстала довольно необычная картина. Зина, Валя и Наташа, обвитые венками и гирляндами из каких-то цветов, бегали по траве. Собственно, кроме венков, на девушках больше ничего и не было.

Владислав Сергеевич тряхнул головой, прогоняя остатки дурного сна. Но сон не прогонялся. А Зина, Валя и Наташа продолжали бегать и хохотать. Сон, по-видимому, продолжался.

И следовало признать: это продолжение отнюдь не казалось Кленскому неприятным. Назвать же этот сон дурным просто язык не поворачивался. Школьницы были и впрямь прекрасны.

«Однако… — тем не менее озадаченно пробормотал Кленский. — Разве можно школьницам столько пить?»

Из соседней палатки в ответ на его бормотание высунулась голова.

Это был студент Саша. Но в его лице сейчас почему-то уже было совсем мало человеческого… Тупой вздернутый нос, узкий лоб, острые мохнатые ушки, козлиная бородка, расположение глаз — все это напомнило Владиславу Сергеевичу некое популярное в народе животное…

Голова между тем снова исчезла.

— Нет, нельзя школьницам столько пить! И студентам нельзя… Никому нельзя столько пить… Но сколько? Сколько же можно пить школьницам и студентам? На этот вопрос, увы, наука не дает четкого и ясного ответа… — пробормотал опять Владислав Сергеевич.

В ответ голова высунулась снова. И вдруг вполне внятно сказала Кленскому:

— Бэ-э…

— Что значит это ваше «бэ-э»? — изумился Кленский.

— Бэ-э… — повторила голова.

— И потом… почему вы так выглядите? Право, Саша… Просто морда какая-то, а не физиономия. Тупой вздернутый нос, острые мохнатые ушки, козлиная бородка…

— Бэ-э… — упрямо повторила морда.

«Как же я напился!» — с искренним огорчением подумал Кленский.

Увы, давняя слабость, с которой Владислав Сергеевич полжизни с переменным успехом боролся, то побеждая, то сдаваясь, опять дала о себе знать.

Бахус мог быть доволен…

Корридов тоже: Кленского уже не волновало отсутствие Филонова.

Вообще, после исчезновения тела Нейланда это было уже привычно: все могло исчезнуть.

Зыбкость действительности наблюдалась необыкновенная.