Идол прошедшего времени - Ирина Арбенина

К тому же, казалось Кленскому, теперь он пребывал в каком-то ином измерении. И все его убеждения, привычки, правила, повадки его прежней жизни больше не действовали. В нем, этом ином измерении, Кленского уже ничто почти не волновало.

В нем, этом ином измерении, в девять утра на пронзительно синем небе была видна — на некотором удалении от солнечного диска — луна!

Слева солнце, справа луна.

Наблюдая это явление, Кленский лениво возлежал в траве среди метелок ковыля, и только белый след от самолетика над головой вдруг немного напомнил Кленскому о том, что он может бросить всю эту мороку, взять билет на такой вот самолетик — и забыть!

Просто забыть обо всем, что здесь происходит.

Увы, он уже не мог этого сделать.

Между тем с наступлением жары с Прекрасными Школьницами стало твориться что-то невообразимое… Они все время возились в своей палатке, похохатывали, похотливо визжали.

Присутствие студентов, кажется, действовало на них совершенно определенным образом. Самые простые вещи — типа «надо помыть посуду» — понимались девушками с трех раз. Поскольку глаза им явно застилала пелена каких-то сексуальных мечтаний.

За обедом, сидя за несколько опустевшим столом, Вера Максимовна обратила на это внимание Кленского: мол, не случилось бы чего с девчушками!

Но Кленский, занятый мыслями об ускользающей зеленоглазой Вите, только отмахнулся. Он сказал, что Вера Максимовна отстала от жизни и что теперь школьниц даже в пионерский лагерь отправляют с презервативами. Зубную пасту родители еще забывают иногда положить в рюкзачок, а «это» уж никогда.

Однако он не мог не признать, что Китаева верно улавливает суть происходящего… Прежде студенты-второкурсники на Прекрасных Школьниц не обращали внимания. Теперь же у ребят словно начался гон, как у оленей. Особенно оживился Миха.

— Мы должны серьезно поговорить с молодежью! — продолжала донимать журналиста Китаева.

— Оставьте…

— В отсутствие Корридова, как взрослые серьезные люди, мы просто обязаны остановить это безобразие, Владислав Сергеевич!

— Ну, хорошо… — нехотя согласился Кленский. — Подождите… одну минуточку!

Он нырнул в палатку и приложился к заветной фляжке с коньяком.

— О’кей! — бодро отрапортовал он, возвращаясь к Вере Максимовне. — Я готов говорить с молодежью!

Девушек они нашли в лесу неподалеку. Они возлежали на изумрудных пышных мхах. Минимум одежды… Лишь какой-то поясок вокруг талии Зины — только и всего.

Правда, Дашенька была в каком-то сарафанчике — она пристроилась неподалеку от прекрасного трио, поджав целомудренно коленочки.

— Пристыдите их! Срочно! И заставьте вернуться на работу! — грозным шепотом потребовала Вера Максимовна у своего спутника.

Но Кленский, заглядевшись на представшую его очам картину, выслушал ее рассеянно.

— Хорошо… — угрожающе произнесла «руководительница юных археологов». — Тогда я сама! Я сама с ними поговорю!

— Зина! Это черт знает что! — энергично начала она.

В ответ Зина, до того прозрачно и безразлично смотревшая на Кленского и Веру Максимовну, усмехнулась и приподнялась на изумрудных пышных мхах.

Опираясь на округлый беломраморный локоть, девушка продолжала усмехаться…

Но в уголках ее губ вдруг обозначилась свирепость. А поясок, обвивающий ее дивную талию, вдруг зашевелился, превращаясь в змею.

Змея высунула раздвоенный язык и зашипела…

— Вакханки! — озаренно воскликнул Кленский, любуясь опоясанной змеей Зиной.

— Какие еще вакханки? — изумилась Вера Максимовна.

— Разве не видите? — продолжал восхищаться Кленский. — Только вакханки опоясываются змеями… Это истинные менады, опоясавшиеся змеями.

— Распоясавшиеся! — парировала гневно Вера Максимовна.

Змея на Зининой талии снова высунула раздвоенный язык и зашипела на Китаеву.

— Вряд ли это ужик… — ухмыльнулся Кленский. — Натуральная гадюка!

Вообще в благодушно размягченном сознании Кленского все как-то спуталось. Опьянение Владислава Сергеевича было бархатным, сладостным. Чувствовал он себя весело и легко. И метаморфозы, случившиеся с «девчушками», в отличие от Веры Максимовны, отчего-то нисколько его не пугали.

— Ды вы пьяны, Владислав Сергеевич! — набросилась на него Китаева.

— Да, я пьян, — сдержанно, с чувством собственного достоинства произнес Кленский. — Бахус тоже всегда пьян. Но… — Кленский покачнулся.

— Что — но?

— Но в определенные моменты его опьянение, заметьте, имеет вдохновляющую силу! Силу, которая помогает открывать тайны бытия! И я… Я их сейчас вам открою… — заплетающимся языком пообещал он.

— Открывайте! — рявкнула Китаева. — Что все это значит?

— Вы же видите, дорогая, эту дивную талию обвивает змея. Когда вакханки спят на мхах, змея их охраняет. А как, заметьте, они одеты…

— Да они вообще раздеты!

— Вот именно. Типичный наряд менады, вакханки. Перед вами древнейшая мистерия, дорогая Вера Максимовна…

— Мистерия? Да что за капустник устроили эти нахалки?! — возмутилась Вера Максимовна. — С Дашеньки пример бы брали. Девочка прикрыла все, что следует! А эти — совсем стыд потеряли! Да я им такие характеристики в школу напишу! Да я…

— Осторожнее! — шепнул Кленский, наклоняясь к уху Китаевой. — Они довольно свирепы.

— Что?!

— Взгляните на Зину, — продолжал Кленский, оглядывая оскалившуюся в странной улыбке Зину. — Да, такая может запросто вскормить грудью львенка! Колючки и острые камни не ранят ее босых ног… На голове у нее повязка из кожи гадюки, длинные волосы разбросаны по плечам… Да, это они — вечно растрепанные, свирепые и опьяненные перебродившим виноградным соком!

— Я запрещаю впредь употребление напитков! — потребовала «руководительница юных археологов».

— Не перечьте им, уважаемая. Они растерзают вас на части. Не надо бороться за трезвость. В пьяном бреду вакханки не узнают даже собственную мать. В неистовстве они сдирают когтями кожу с жертвенного быка, надувают его кишки…

Вера Максимовна упала в обморок.

* * *

Изменились не только девушки…

С наступлением странной, неестественной жары, совпавшей с завозом итальянского вина в деревню Корыстово, трое студентов, выползающих из своей палатки, стати казаться Кленскому настоящими козлоногими сатирами.

Что касается Михи, то этот юноша, и прежде напоминавший Кленскому хорошенького фавна, теперь впал уже и вовсе в абсолютное сходство.

Над низким Михиным лбом — что, кстати, свидетельствовало о преобладании в характере животного начала! — видны были теперь еще и рожки.