Агенты школьной безопасности - Валерий Гусев

Алешка, не говоря ни слова, помчался к нашей уборщице, тете Мане.

Я ждал его в кладовке.

Алешка ворвался так, будто вроде ведьмы прилетел на этой швабре. И только что с нее соскочил.

– Порядок? – спросил я.

– Еще какой! – похвалился Алешка. – Меня с этой шваброй Артоша засекла.

Только этого нам не хватало!

– Что ты сияешь?

– А я, Дим, у нее теперь любимый ученик. Вроде Валечки Баулина.

Оказывается, Артоша перехватила Алешку со шваброй, когда он пробивался через толпу отдыхающих после урока:

– Ты куда? Ты зачем?

Алешка сказал правду:

– Бумажку одну подобрать.

– Молодец! А вы все – лентяи. Вам бы все баловаться, а вот Оболенский чистоту наводит.

– Она, Дим, – сказал Алешка, – до сих пор меня хвалит. Никак не остановится.

Но швабра нам не помогла – коротковата оказалась.

Алешка призадумался, решил:

– Пошли в спортзал. Что-нибудь тяжеленькое найдем.

Мы захватили швабру и пошли в спортзал.

– Отлично! – обрадовался наш физкультурник, который заставлял нас бегать сто кругов по сто километров. – Метите от шведской стенки до третьего урока.

– Щаз-з! – сказал Алешка, когда он вышел. И спрятал швабру под мат.

Осмотрелся:

– Во! То, что нужно.

У шведской стенки стояла пудовая гиря. Алешка попытался ее поднять.

– Леска не выдержит, – сказал я. – И в дырку гиря не пролезет.

– А что делать? – Алешка немного растерялся.

Но ненадолго.

– Дим, ты пока учись за нас двоих, а я домой сбегаю. Там что-нибудь найду. Утюг какой-нибудь.

На третий урок он опоздал. Но «что-нибудь» нашел. Папину гантелю.

– Теперь получится, – сказал Алешка.

В общем, каждая переменка у нас весело проходила.

Но задачу мы выполнили. После четвертого урока. Забрались в кладовку, заглянули в кабинет. Директора не было, листочек со схемой заманчиво торчал из-под неподъемной скалы письменного прибора.

– Жуй! – приказал мне Алешка, сунув в руку жвачку. – Как следует жуй. Только не проглоти, у меня больше нет.

Я старательно, как верблюд, заработал челюстями.

Алешка тем временем обвязал гантелину за один конец, под головкой.

– Давай скорей! – поторопил он. – Переменка кончается.

Я налепил жвачку на гантелину, Алешка стал опускать «приманку» вниз.

– Сейчас мы этого монстра немного сдвинем, – сказал Алешка. – И все!

И он стал раскачивать висящую над столом гантелю. Все больше и больше. Чтобы она легонько стукнула по башне и сдвинула прибор.

Алешка сопел от волнения, и все сильнее становился размах двухкилограммовой гантели.

Бац!

Неплохо получилось. Немного больше того, на что мы рассчитывали.

Гантеля ахнула башню по ее верхушке. Прибор опрокинулся и грохнулся на пол. Школа содрогнулась.

– Непрочный оказался, – сказал Алешка. – А на вид – прямо чугунный.

Весь пол в кабинете был усеян разбежавшимися карандашами, скрепками, монетами и осколками письменного прибора. Которым очень гордился Семен Михалыч.

Алешка нацелил гантелю и опустил ее на записку. Чмок! Гантеля пошла вверх. На нижнем ее шаре болталась бумажка.

Мы втянули нашу «удочку» в кладовку и замерли: в кабинет вошел директор.

Увидев разбитый прибор, он остановился в изумлении, похлопал глазами, а потом сказал, нам показалось, с облегчением:

– Взорвался, гад. – Исчезновения записки он, конечно, не заметил.

Выбравшись из кладовки, мы пошли вниз, в вестибюль.

– Куда швабру дел? – преградила нам путь тетя Маня.

К нам тут же подошел и физкультурник:

– Подмели? Молодцы.

А проходящая мимо Артоша ничего не сказала, только трепетно погладила Алешку по голове.

Дома мы положили на стол бумажку со схемой и стали ее рассматривать. Чтобы узнать, чей это почерк.

С почерком мы сразу же пролетели. На схеме было только несколько сокращенных слов – по ним никакой почерк не установить.

А вот сама бумажка и схема на ней оказались очень странными.

Листочек был из школьной тетрадки, в двойную косую линеечку. Таких линеечек у нас давно уже нет. Что-то похожее я видел у нашей бабушки, когда она показывала нам свой юношеский дневник. Больше того, листочек был, как бы сказать… ветхий такой. Сложенный в несколько раз, протертый на сгибах. Рисунок на листке и краткие надписи были сделаны какими-то синими чернилами, что ли? Ни на что не похожими.

– Старинная вещь, – с уважением сказал Алешка.

– Интересно – вещь-то старинная, а школа на ней – современная. Наша, родная… Ничего не поймешь.

Голова к голове мы разглядывали рисунок. И пытались понять, что он изображает.

– «Шкы», – сказал Алешка, – это ясно. Это школа. «Вхы» – это вход в нее.

– «Уч», – подхватил я, – это учительская. – «Кд» – кабинет директора. А вот что такое «КЛ»?

Алешка махнул рукой:

– Элементарно, Ватсон. Это калидор.

Тут я спорить с Алешкой не стал – калидор так калидор. Может, такой же грамотей писал. Алешка это слово еще в первом классе подхватил от нашей уборщицы тети Мани и никак с ним не расстанется. Только, по-моему, «Кл» это не калидор, а класс. А может, клад?

Во всяком случае, нам стало ясно, почему Любаша так разволновалась, разглядев эту схему.

– Постой. – Алешка вдруг призадумался. – Кабинет директора у нас слева от учительской, а здесь справа.

– И сейф не там нарисован, – заметил я. – Видишь, «Ня» вдоль стены, а у директора он в углу стоит.

«Ня» – это директорский сейф. Об этом мы сразу догадались. Для сейфа эта железная коробка была маловата, и Семен Михалыч называл ее несгораемым ящиком – «Ня», короче.

Вдруг Алешка шлепнул ладонью по листку и громко сказал:

– Дим! Это вовсе не наша школа нарисована. Это совсем другое место. Там клад зарыт!

Я ничего ему не ответил. Я просто пошел на кухню и поставил чайник. Мне все эти глупости надоели. И деньги чужие мне не жалко. Баулин их не у станка заработал. И не на стройке. Пусть он сам эти деньги ищет.

Все это я сердито высказал Алешке, когда вернулся в комнату.

Он страшно удивился:

– Дим! Ты что? Ты думаешь, мне эти деньги жалко? Мне Светика жалко. Я этого жулика хочу найти, чтобы Светику помочь. А если мы с тобой еще и клад найдем, то мы его Светику отдадим. И он за квартиру заплатит.