Я с тобой! - Людмила Лаврова

Ушла старшая дочь, за ней сын, а Марья все жила. Внуки звали в город, обещая присматривать за ней, да только она не хотела.

– Не буду обузой! Сама еще справляюсь! Лучше детишек привозите в гости.

Правнуки любили Марью не меньше внуков когда-то. И снова дом дышал, оживая, снова смотрел уже подслеповатыми окошками на скачущую по двору детвору. Только теперь Марья уже не была одна с детьми. Тяжело. Приезжали внучки, нянчили детвору, крутили на зиму соленья и по вечерам отчаянно хохотали, слушая бабушкины рассказы о том, как они были маленькими.

И вот, в один из таких приездов, Марья случайно подслушала разговор младших внучек.

– Кто ж будет за ней доглядывать? Она никуда отсюда не стронется. Да и места, что у тебя, что у меня, кот наплакал. Самим мало. Переезжать сюда? А работать где? Детей-то как-то поднимать надо…

– Не о том ты сейчас. Она же старенькая уже. Тяжело одной. Надо что-то думать. Еще зиму она тут одна не протянет.

– Надо…

Внучки завздыхали, а Марья тихонько отошла от двери. Она наперечет знала все половицы в своем доме. Ни одна из них не скрипнула, не выдала ее.

Вот тогда-то она и решила, что ей пора. А что?! Жизнь прожита. И хорошая жизнь. Никто не скажет, что неправильная или какая-то не такая. Детей подняла, внуков, даже с правнуками помочь успела. Чем плохо-то? А то, что старики завсегда молодым мешают, так это ж жизнь. Кому-то дорога, а кому-то уже и хватит.

И Марья начала готовиться. Перво-наперво привела в порядок дом. Мало ли. Вдруг кто надумает здесь жить. Нельзя, чтобы как в тот раз.

Дому эти приготовления не понравились. Он стонал, кряхтел, норовил что-то напортить. Расколотив очередную чашку из любимого сервиза, который протирала, Марья погрозила дому кулаком:

– Ну-ка, угомонись! Я ж не вечная. Когда-то надо. Так чем плохо сейчас? Знаю, что сердишься, но на кого я тебя оставлю? Сам же все слышал… Не хотят они сюда. В городе способнее им… Что я могу поделать…

Тихон, который спал на лавке, вдруг спрыгнул на пол и зашипел, выгнув спину. Покрутившись на месте, он уселся рядом с Марьей и принялся вылизываться, изредка поглядывая по сторонам и беспокойно вертя хвостом.

– Чего ты? Или гости будут? Да кто там приедет, в такую-то распутицу.

Погода совсем не баловала этой осенью. Затяжные дожди разогнали всех по домам. Марья решила, что лучше времени и не придумать. Вряд ли кто быстро спохватится. Вот она все и успеет.

Написав соседке записку, в которой просила позаботиться о животных, она положила ее сверху на шкатулку. Деревянную эту шкатулочку Марья давно приготовила правнучкам. Большого богатства у нее отродясь не водилось, но кое-что она девочкам собрала. Положив рядом сверток со «смертным», она улеглась на кровать. Тихон запрыгнул было тоже, чтобы пристроиться рядом, но Марья кота турнула.

– Не мешай! Сосредоточиться надо.

Она лежала с закрытыми глазами, чинно сложив руки на груди. Готова вроде. Все за эти дни передумала, все вспомнила. Кого обидела, кому ласки недодала. Мысленно попросила у всех прощения. Кому-то уж и «прости» не скажешь, потому как некому. А кто-то и не вспомнит старую обиду, да только ей так спокойнее. Что ж она забыла-то? Вроде все сделала. Ан, нет! Забыла. Счастья и радости внукам своим попросить да правнукам. Чтобы жизнь их была полегче да поспокойнее. Чтобы здоровы были все да счастливы! Чтобы понимали, что есть в этой жизни счастье. Марья вдруг открыла глаза. Как поймут-то они это, если она никогда им не рассказывала? Если не делилась тем, что сама давно поняла. Что счастье – это когда все дома, когда все родные. Когда нет ссор, никто ни на кого сердца не держит. Всем миром так-то не получится, люди же все разные. А в семье – можно и нужно. Не зря же она своих детей так учила. Они поняли. Приняли. И зятья-невестки, кто приходил в семью, рано или поздно понимали, что правильно именно так. Всяко бывало, конечно, но вон они сейчас. Все вместе, все рядом. И помогут друг другу, и поддержат, что бы ни случилось. Не то что у Василисы. Старшие внуки младших не знают, а живут-то рядом, всего ничего, в соседней деревне. Только переругались дочки Василисины не на жизнь, а на смерть, вот и ездят теперь в гости к бабке внуки по очереди, да не дай Бог пересечься. Тут же пойдут клочки по закоулочкам. Василиса плачет, ругается, а толку? Раньше надо было думать. Как-то спросила Василиса, почему у Марьи все такие дружные.

– А я их учила, что роднее нет никого. И никому они на этом свете не нужны, кроме друг друга. А если что творили в детстве, да и потом тоже, так получали все вместе. Никогда не разбирала, кто прав, кто виноват. Друг за друга все в ответе. Да они быстро это поняли, потому и не ругались особо никогда.

– Мало этого, Марья. Что-то еще есть. Секрет какой. Но ты ж не делишься, молчишь, – Василиса обижалась.

– Чего мне в молчанку-то играть уж? Как есть, так и сказала. Нечего было спрашивать, коль ответ не устраивает, – Марья тоже поджимала губы.

Сердиться долго они не могли, да и зачем… Все одно, и горести, и радости, рядом да вместе. Куда ж денешься…

– Спрашиваю, чего такая заполошная явилась? – Марья повторила вопрос, глядя на встрепанную соседку, и поплотнее запахнула платок.

– Ой, Маша, тут такое горе… Такая беда…

– Какая беда? – Марья, охнув, поднялась.

– Погорельцы. Неужто не слыхала?

– Да кто? Кто погорел-то? И когда? Дожди льют уж неделю.

– Так вчера. Аккурат, когда дождь перестал. И горело-то всего ничего, а только им хватило.

– Да кому, Господи!

– Мироновым!

Марья ахнула.

Свету Миронову она знала. Молодая семья была на всю деревню единственной с детишками. Остальные-то старики. Если дети да внуки приезжают, так летом. Сейчас в деревне детворы, кроме Светкиных, никого. Пару лет назад они перебрались из города сюда и тут же завоевали любовь всей деревни. Было в них что-то светлое. Что-то такое, что разбило лед и растопило сердца неподатливых на это, суровых стариков. А уж когда узнали, что Света новый фельдшер, то и вовсе растаяли. Муж Светланы работал вахтами на севере, а она с ребятишками, которых было трое, мал мала меньше, жила здесь, присматривая за стариками, бабкой и дедом