Театр одного поэта. Пьесы, поэмы - Даниэль Мусеевич Клугер

... В беззаботном Амстердаме, на другом краю Европы

Мануэлю Пименталю улыбается фортуна.

Он купец, судовладелец, перед ним — прямые тропы.

У причала ждет приказа белопарусная шхуна.

Исаака бен-Жакара в Мануэле разодетом

Узнает купец Альфонсо за столом, в пикет играя.

«Исаак, ведь в Лиссабоне вас казнили прошлым летом!»

«Дон Альфонсо, я там не был. Козырь ваш, игра вторая!»

«... Мануэль де Пименталь, он же Исаак бен-Жакар Пименталь, португалец, по роду занятий судовладелец, иудействующий, отсутствующий беглец, предстал на аутодафе в соломенном изображении, с отличительными знаками осужденного, был выдан светскому правосудию... »

Возвращается под утро, как всегда, в игре — удача,

В кошельке звенят монеты, ум его — острее бритвы.

Он ложится спать веселым, но во сне едва не плачет:

Исааку снятся куклы, и подмостки, и молитвы.

На подмостках куклы стонут, их вот-вот поглотит пламя,

На него ж глядит сурово инквизитор на балконе...

... Спят купцы и мореходы ранним утром в Амстердаме,

И кому какое дело — что случилось в Лиссабоне.

После встречи с приезжим португальским купцом Альфонсо де Пир-решу, после странного известия о «казни в изображении») Исаака бен-Жакара не оставляли тяжелые предчувствия. Ему казалось) что кто-то следит за ним, что какой-то невидимый соглядатай всё чаще и чаще ходит за ним по пятам...

Но странно — ведь что такое казнь в изображении ? Как сказал этот самый дон Альфонсо:

«... Казнь была в изображенье, просто кукла из соломы,

В колпаке и балахоне, на табличке — имя ваше... »

«Жизненнойреки порою столь причудливы, изломы... »

Исаак тасует карты, долго-долго пьет из чаши.

Отчего же так тяжело об этом вспоминать, Исаак? О чем думаешь ты. по ночам, кого видишь в тяжелых снах?

ОГНИ САРАГОСЫ

Огней Сарагосы причудлив узор,

И строки скользят белизною бумаги,

И тает неспешный пустой разговор,

И кем-то по стенам развешаны флаги.

Свеча догорает, и ноет ребро —

В нелепой тоске по Булонскому лесу.

А я полирую платком серебро,

Чтоб тем завершить надоевшую пьесу.

Оставлен Париж. Оставлен Стамбул.

Азарт дуэлянта, расчет шахматиста.

Мой ангел-хранитель, должно быть, уснул

Лет двести назад — или, может быть, триста.

Приходит рассвет... Кто-то ждет под горой...

Друг четырех королей

И ангелу вслед мои гости уснули...

То не Афродита из пены морской —

Рождается абрис серебряной пули.

Куда же бежать от придуманных строк?

На север? На юг? Иль к восточному зною?

Ведь порох засыпан, и щелкнет курок,

Так славно игру завершая игрою.

По жизни пройду и молясь, и греша.

В медвежьем углу ветер песню посвищет.

И коль не дрожат ни рука, ни душа,

То пуля висок непременно отыщет. 

...И вот, наконец, его дурные предчувствия словно бы получили подтверждение. Появился однажды в Амстердаме странный незнакомец. Он пришел в трактир «Четыре друга», в котором каждый вечер Мануэль Пименталь, с картами в руках, испытывал удачу. Незнакомец с тусклым взглядом молча сел за его стол, и Мануэль проиграл ему всё, чем владел: шхуну, дом, шпагу, даже старый пистолет, с которым никогда не расставался.

«Я приду за выигрышем ночью», — глухим голосом сказал незнакомец перед тем, как оставить трактир.

На предложение Мануэля отыграться, он повторил: «Ночью, — и добавил: — Если тебе есть, что ставить».

ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ

Часы отбили полночь в уголке.

Двенадцатым ударом — тень угрозы.

Молчание стекает по руке

И обретает очертанья розы...

И неподвижно темное вино.

И, ароматом розовым умыты,

Стучатся привидения в окно,

Струится змейкой локон Маргариты. 

Мне холодно за праздничным столом.

Воздав сполна возвышенному слову,

Пропев молитву, прочитав псалом,

Я, наконец-то, двинусь к эпилогу.

Но переход от света к темноте

С годами ощущается острее,

И приближаясь к роковой черте,

Самим себе мы кажемся мудрее.

Мой спутник ожидает за окном.

Заложены в повозку вороные.

И гаснет свет... И тают мир и дом,

И вижу я обители иные.

Обострены и зрение, и слух.

И маски пожелтевшей не снимая,

Я здесь — пока не прокричит петух

И не померкнет змейка золотая...

Вот он — большой дом Исаака бен-Жакара Пименталя. Уже проигранный, но еще не отданный.

Вот закладная на шхуну —уже проигранную, но еще не отданную.

Вот золото — уже проигранное, но еще не отданное.

Вот шпага с серебряным эфесом — память о покойном короле Генрихе.

Вот пистолет — с золотой насечкой.

А вот и сам Исаак, он же Мануэль, должник, ждущий кредитора. Ночного гостя.

Странного  незнакомца — смутно знакомого, смутно напоминающего кого-то...

БАЛЛАДА О НОЧНОМ ГОСТЕ

Мрачен и молчалив нынче дон Исаак.

Пальцами по столу — будто бы в барабан.

Рядом с колодой карт стертый лежит пятак,

А в Лиссабоне вновь время открытых ран.

Бьют вдалеке часы, доски уже скрипят.

Дон Исаак молчит, только глядит на дверь.

А на пороге — гость, он с головы до пят

В черный укутан плащ, скалится, будто зверь.

... Над столбами, над помостом, словно парус, черный купол.

Барабаны умолкают — лишь молитвы да рыданья.

Следом за еретиками на шестах проносят кукол

Из холста, соломы, красок — всем злодеям в назиданье...

В тусклых его глазах горечь и вязкий мрак.

Вот он колоду карт мягкой берет рукой:

«Встретились, наконец, беглый дон Исаак?

Скоро вернешься ты вместе со мной домой...»