Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

Читая эту небольшую книжку, видишь, что Анри Волохонский уже перестает заботиться об излишней отточенности своей поэзии, прозревая тут то, с чем он борется всю жизнь, – недостаток вкуса.

Он сам обзывает излишне точные стихи «омерзительным имперским совершенством»:

Пусть поэт навсегда избегает

Того нарочитого тщания,

Которое придает его творениям

Омерзительное имперское совершенство.

Сборник стихотворений А. Волохонского «Шкура бубна», изданный с тщанием (близким к совершенству) издателем Малером в граде Ершалаиме, рассыпает блестки ума, цветет мастерством! Впрочем, главное у этого занятного и затейливого пиита – ирония. Отметим это – хотя, как сказано у него же, «Ирония в апологии не нуждается».

Александр Уланов

ТВОРЯЩАЯ ЯРКОСТЬ320

<Рец. на:> Анри Волохонский. Собрание произведений в 3‑х томах Т. I: Стихи. Т. II: Проза. Т. III: Переводы и комментарии. – М.: Новое литературное обозрение, 2012.

Над белым тот витает то

Что словно ночь черна

Она про то что нет ничто

Пропела мне она

Анри Волохонский (родился в 1936 году, уехал из СССР в 1973‑м, с 1985-го – в Германии) начинал с того же, что и вся ленинградско-петербургская независимая литература на рубеже 50–60‑х годов ХX века. Восстановление связи с Серебряным веком, чаще всего в варианте акмеизма. «И рожь мгновения создаст / Железный хлеб, который неделим». Но там, где большинство остановилось, приспосабливая классический стих к нуждам повседневности и политики, Волохонский двинулся далее.

Основой, возможно, послужила широта интересов, напоминающая средневекового книжника-эрудита. Подходящее для Волохонского (и переведенное им) соединение – написанная более семисот лет назад Моисеем Леонским книга «Зогар», где смешаны мистика, философия, физика, этика, домострой. «„Тьма“ – это черный огонь, и цвет ее сильный. Есть еще красный огонь, сильный в своей видимости, желтый огонь, сильный в своей форме, и белый огонь, который включает все. „Тьма“ сильнее всех других огней, и именно она взошла над „безвидностью“. Тьма есть огонь, но огонь – не тьма, разве когда он взойдет над „безвидностью“». Известное в исполнении Бориса Гребенщикова стихотворение «Над небом голубым» кажется переложением места из «Зогара». А доходящая до казуистики комментаторская традиция обеспечивает чувствительность к малейшим оттенкам текста. «Но ангел господень воззвал к нему с неба и сказал: Авраам, Авраам. Между двумя Авраамами в тексте стоит разъединительный знак, чтобы показать, что второй Авраам отличается от первого. Второй был завершенный Авраам, тогда как первый – еще неполный».

Волохонский мог найти опору и в русской литературе, например натурфилософскую лирику Заболоцкого. «Там зайца маленькое стадо / Маячит вскакивая на лопух». Но это Заболоцкий, не противостоящий Александру Введенскому (как было в реальности), а учитывающий его опыт поиска иной логики, ассоциативного языка. «Покуда юношей спел поводырь» – поводырь пел, как юноша? поводырь спел юношей, как песню? Поводырь поспевал, как юноша? Скорее всего, Волохонский рассчитывает на все эти три смысла, и еще на многие другие. Отказ от нормативной сочетаемости способствует очень высокой концентрированности языка. «Ибо меж век разбиты рты / Поблекшие на юг».

Окостеневшая интонация сдвигается, начинает жить, и это превращение происходит в пределах нескольких строк: «Дозволь мне дерзость вольно вечность петь / В зеленых сферах легким звуком свиста / Кого звенеть повеяла неметь / Дудой на струнах глупого арфиста». Волохонский свободно соединяет в одном тексте метрический стих, верлибр и прозу. Такой язык пригоден и для очеловечивания философских абстракций: «Себя храня и не желая / Себя ни капли потерять / Матерья ходит дорогая / Себе к ручью белье стирать». И для описания фантасмагории непонимания и разъединенности – с людьми и природой. «Над смолой серебра и над серой луны / В нефть одетая ночь-бедуин / От пожара взошла головою жены / И глотнула очами бензин». Звуки тоже ко многому могут вывести, если им доверять. «Рим. Мир мри! / Мори мир, Рим! / Рои Рима мори / Моря Рома мри мира / Мрамор мира мори мир моря / Морящая арматура, гори! / Грей и три! / Трижды три Рим, / Ври, мри и жди трижды! / Третий Рим, гори!»

Пластичность языка должна быть дополнена подвижностью взгляда, иронией и самоиронией. Практически на любое высказывание о Волохонском можно заметить: да, это так, но не только так. На каждый его ход есть обратный. Волохонский прекрасно работает со словообразованием и пародирует его, предлагая назвать автомобиль самоедом – действительно, он же сам едет. Восток очень значим для Волохонского – но он же иронизирует над любителем восточной мудрости: «Его там прозвали Упадика, что в переводе с санскрита означает Рухнувший». И философия мертва без пародирования: «Если отнять от всего нечто, в остатке будет ощущаться недостача отнятого, которая и выявляет его смысл». Религия более чем жива для Волохонского, но конъюнктурное обращение к ней достойно лишь насмешки: «Не Христос на осле в Иерусалим въезжает, / а осел на Христе из Иерусалима съезжает». Ирония даже в рифме. «А завтра – Новый Год, святой Сильвестр. / Щеколда брякнула. Читатель, см. сл. стр.».

Стилистическая игра – и возможность восстановления связи с традицией, и возможность сохранения душевной свободы. «Роман-покойничек» (1970‑е, опубликован в 1982‑м) – и встреча стилей, вариации то на «Алису в стране чудес», то на бурятские сказки. И набор эссе – о дураках, Апулее, империи. И напоминание, что всякий путь – отчасти похороны, но и всякие похороны – отчасти путь. Процессия, идущая сквозь петербургские-ленинградские улицы, лестницы и комнаты, вдруг оказывается у стены азиатского города. Современная притча (в дальнейшем это направление будет развивать, например, Александр Давыдов). Причем, используя «роман» как имя и жанр, Волохонский сразу же ставит себя под вопрос: «А вообще, возможно ли, чтобы каламбур был хорош? Не скверен ли весь жанр словесных совпадений?». У Волохонского содержится в свернутом виде еще очень многое. «Оденем Энгельсу венок, / Украсим бороду цветами, / Положим амбру между ног И розы обовьем усами». Это было написано в начале 1960‑х, Д. А. Пригов еще не знает о концептуализме. А в «Пока мое тогда / Поет твое легко» хорошо просматриваются превращения частей речи у Александра Левина.

Сочетание стилистического многообразия и способности к игре дали Волохонскому попытаться сделать невозможное: перевести (ну хотя бы «переложить») «Finnegan’s Wake» Джойса. О цели «переложения» Волохонский говорит вполне