Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

Над обнажённой музыкой горы

Река пиликает ещё одной музыкой —

Кому ж это пришло ещё игры

Добавить врозь с пейзажем двуязыким?

Дважды «ещё» тут не случайно – второе напластовывается на первое (как и «музыка»), словно навязывая читателю идейную закономерность их употребления, – Тютчева интересует скорее сам факт, Волохонский же, опираясь на это «как? кто?», подмечает всё многообразие картины; и мудрая изобретательность её Творца, масштаб этой изобретательности озадачивает вдвойне: красота – антоним случайного, она таит в себе закон. Заключительное двустишие отсылает нас к источнику:

Чья мысль была однако столь тонка?

Стоит гора. По ней течёт река.

Но это не просто дань Тютчеву, мы уже знаем, что́ в этом китайском пейзаже (тушь, XII в.) скрыто: истинный поэт – всегда в чём-то язычник, а мир язычника многолик, но единосущен. Кстати, «Вид на озеро» – блестящий пример того, как легко и самобытно раскрыта тема заданного образца, не умаляя его достоинства (а кто помнит, сколь неуклюжа концовка тютчевской «Проблемы»?), как свободная разработка темы позволяет обогатить её находками, и она обретает иное, более подробное звучание, и… «река пиликает еще одной музыкой»327. С целью расширить представление читателя о поэте, я приведу несколько строк из поэмы «Двое»:

Возможно ли тайком

Вершить великое? Всегда бывает пена

Шипит ли чай, родилась ли звезда

Цветочек мал, но пахнет резеда

Нескромно вторя воздуху вселенной

Рычит комар, вонзая храбро зуб

И воет ветер, зная про грозу.

Французский лётчик Сент-Экзюпери

Прекрасно говорит на эту тему

Он много раз об этом говорил:

Стремленье ввысь всегда рождает пену

И много хладнокровных Афродит

Со временем та пена породит.

Нужен ли комментарий?.. Может, удалось кому прекрасней говорить на эту тему?..

Мне часто приходилось слышать о недоступности поэзии Волохонского. Есть и другое мнение: всё это слишком умозрительно, а значит – не поэзия. Сторонникам последнего, очевидно, подавай рифмованные блоки «со всем стоячим и бегучим такелажем» – и впрямь, какое-такое чудо, когда бытие (или сознание?!) так трагично! То ли дело:

Ну, вроде бы рыли канаву

и в тачках возили песок.

Да вот не попёрло, шалава —

с рогатки свалили: в висок.

Конечно, бездна смысла – чем не Лермонтов, и, заметьте, как преобразился рогатый сук «Мцыри»!..

Относительно пресловутой недоступности поэзии Волохонского достаточно сказать следующее: трудность восприятия связана с тем, что привычный ассоциативный строй мышления и потому выверенные, казалось бы, мерки здесь просто неприменимы.

Культура сегодня – синоним захвату. Новое в искусстве не что иное, как другой язык-мышление, – это касается и мировосприятия в целом, и таких цеховых нюансов, как синтаксис или экскурсы в иные, ранее не испытанные области-темы и т. п. – это в первую очередь попытка создать из ничего и в последнюю очередь спекуляция общеизвестным. А раз уж мы о незнакомом ландшафте, то, разумеется, литературный атлас – не географический, виды из Карачи на Яффо теперь мало кого удивят: рассказанное (показанное) должно стать достоянием речи, а не очередной открыткой в семейном альбоме, другими словами – как «Дельфин» подан, куда важнее самого факта, что это дельфин, а не осина. Чтобы хоть как-то проиллюстрировать свою мысль, я остановлюсь подробней на изумительной поэме Анри Волохонского «Взоры Нежд», оставляя нетронутыми «Арфу Херувима» и «Пустыню» – эти закоулки неведомого сада. Но – послушаем:

Когда Саладин с войском покидал Каир

Народ взошёл прощаться с площадей

И лица обращённые к вождю

Застыли в ожидании

Усеяв минареты и столпы,

Как суфий вдруг сквозь грязный шёлк толпы

Пред голубой металл воинственных надежд

Возник – и крикнул весь в тоске своей глубокой:

– Наслаждайся взором волоокой Нежд

Наутро не увидишь волоокой.

И Саладин стремительно ушел навстречу им.

Тогда ещё не дрогнул алый Лузиньянов стан

И тамплиеры пьяные от жажды держали строй

Иль правя вероломного Рейнальда головой

Ходили морем грабить двери Джидды

И караваны что везли зелёный камень с медных копей

И с огненной главой и медным сердцем льва

Король не гнал за строем строй стрелков из-под скрещённых копий

А голос тот звучал в мечте его надежд:

– Наслаждайся взором волоокой Нежд.

Стоит обратить внимание на арсенал средств, используемых поэтом. Здесь и классически ясные тропы («в тоске своей глубокой», далее будет «высокую грусть»), уверенно вправленные в общий колорит, и характерный для Востока «грязный шёлк толпы», и парадный «голубой металл воинственных одежд». В конце четвёртой строки – выжидающая пауза, необходимая, непринуждённо достигнутая (дактилическое окончание в противовес предыдущим), вот оно – мастерство! «Как суфий вдруг сквозь грязный шёлк толпы / Пред голубой металл воинственных одежд / Возник…» – герой продрался, слышно как цепляется, чуть ли не рвётся его одежда – «вдруг сквозь… шёлк… пред» – уже на выдохе – «Возник», и с силой – «и крикнул весь в тоске своей глубокой» – нету слов проще, тон чистый, ни тени срыва. Вторая строфа – изменчивый ритм колышет ткань поэмы, здесь появляется второй – исторический пласт. До непосредственного столкновения ещё далеко, нам дают фон, эпоху. «Иль правя вероломного Рейнальда головой» – исчерпывающая по содержательности строка-разворот, о строе и речи быть не может. «Ходили морем грабить двери Джидды» – полотно художника XVII–XVIII столетий, это «морем» создаёт и дополнительный эффект – вид бушующей толпы воинов, опьяневшей от собственной силы328. Ниже: ощеренное остроконечными зубцами смертоносное войско, сверкающие металлические наконечники «…стр… стр… стр… скр… копий»329. А вот предпоследняя строка во второй строфе: удвоение настолько затасканных и в то же время эфемерных понятий, что сегодня их боятся и старательно избегают, достигло своей цели – первозданной яркости их значений. Далее:

И зазвенела чаша под чалмой

И пала об пол сабля асасина

И отвернулся Азраил немой

От лика Саладина

Перед сухим пером убийцы влажных вежд.