Чары Амбремера - Пьер Певель

Инспектор задумчиво покивал, хотя о чем он размышлял, угадать было невозможно. До сих пор он не отступал от линии вежливой и осмотрительной сдержанности.

— Продолжайте, месье, прошу.

Гриффон возобновил свой рассказ. Обойдя молчанием совещание аквамаринцев, он рассказал, как признания Себрие заставили его заподозрить некоего торговца антиквариатом — Аландрена — в причастности к торговле зачарованными предметами. Решив провести собственное расследование, он с согласия Фалисьера выдал себя за него.

— Я вижу, — заметил Фарру, — что вам тоже не пришла в голову мысль известить власти.

— Я бы так и сделал, инспектор. — (Это была не совсем ложь.) — Но только на основании неоспоримых доказательств, которые я надеялся собрать. Вчера у меня были только показания мошенника…

— А сегодня?

— Боюсь, дела обстоят не лучше.

— Понятно…

Полицейский допил свой стакан лимонада и поставил его обратно на поднос.

— Это, — молвил он, — не объясняет, каким образом одна из карточек, которые вам доверил месье Фалисьер, попала во владение жертвы…

— Я расстался лишь с одной из этих карточек. Отдал месье Аландрену. Поэтому сможет вам ответить именно он, и только он.

— Действительно.

Инспектор уголовной полиции встал, и остальные немедленно последовали его примеру.

— Я был бы признателен, господа, если бы вы оставались в пределах досягаемости правосудия.

— Конечно, — сказал Фалисьер.

Гриффон со своей стороны лишь кивнул в знак согласия, и бывший дипломат отправился проводить Фарру. Но полицейский передумал:

— Месье Гриффон…

— Да.

— Я собираюсь поискать месье Аландрена. Хотите составить мне компанию? Вы укажете мне путь, и, если потребуется, я смогу сравнить ваши показания.

— Вспомните: этот господин не сможет меня узнать.

— И все же пойдемте, пожалуйста.

— Хорошо, если вы считаете, что я буду вам полезен…

Гриффон подозревал, что для Фарру это был всего лишь предлог, чтобы не выпускать подозреваемого из-под контроля. Тем не менее он обрадовался нежданной удаче, поскольку последние события в этом деле сильнее, чем когда-либо, побудили его прояснить ситуацию. Поначалу он опасался, что полиция — в лице Фарру — будет ставить ему преграды, не желая вмешательства гражданского лица в уголовное расследование.

Но раз уж его — подозреваемого или нет — туда приглашали…

* * *

Они сели в префектурский фиакр, в котором приехал Фарру, и, поскольку Фалисьер жил в предместье Сен-Жермен, им не пришлось далеко ехать до улицы Жакоб, где располагалась лавка антиквара. К сожалению, на углу улиц Рю-дю-Бак и Рю-де-л’Юниверсите им помешала пробка. На толчею, вызванную перевернувшейся доставочной тележкой от Félix Potin[18], наложились дорожные работы.

Фиакр замер, и молчание, повисшее между двумя мужчинами в его салоне, вскоре стало натянутым. Гриффон уже собирался предложить пойти дальше пешком, когда Фарру высунул голову из окна и крикнул кучеру:

— Много ли еще стоять?

— Не слишком много, месье. Насколько я вижу, становится свободнее…

— Подумать только, что префекта Османа упрекали в том, что он слишком широко размахнулся со своими бульварами! — сказал полицейский, садясь обратно.

— Это Париж… — сказал Гриффон, пожав плечами.

Они оба улыбнулись, и этого мимолетного взаимопонимания, сколь бы оно и показалось незначащим, хватило, чтобы сломать лед.

— Итак, если поверить господину Фалисьеру, вы волшебник…

— А именно из Аквамаринового ордена.

— И таким образом вы можете… ну, вы умеете…

Гриффон охотно пришел на помощь полицейскому.

— Да, накладывать наговоры… и чары.

— Разве это не одно и то же?

Поскольку приходилось как-то коротать время ожидания, волшебник объяснил:

— Наговор производит эффект, зачастую одномоментный. Чары изменяют природу существа или предмета на более или менее длительный период времени. Например, если я создаю порыв воздуха, чтобы закрыть дверь, я вызываю эффект: это заклинание. Но если я путем волшебства изменяю цвет объекта или сделаю его легче, я трансформирую его…

— И это, следовательно, будут чары.

— Вот-вот. Наговоры воздействуют на мир, а чары пытаются изменить его. И я бы добавил, что самые сильные из чар меняют его навсегда.

— И что же такое заклинание?

— Здесь начинаются терминологические тонкости. Мы, маги, называем наговоры и чары заклинаниями, не разделяя. В книгах заклинаний объединяются подряд и те, и другие.

— А заклятия?

— По большей части это черная магия. Технически заклятия — это чары, накладываемые на людей с целью изменить их психику. Чаще всего — к худшему… Но вы же знаете, что некоторые маги пытаются излечить безумие с помощью заклятий. Применительно к здравомыслящим людям эти заклятия будут иметь разрушительные последствия, но безумным они могут пойти на пользу. По крайней мере, есть такая надежда…

Фарру кивнул — задумчиво и явно заинтересованно.

Подобное любопытство не удивило Гриффона. Так же, как с врачами всегда заводят разговор о болезнях, и о заболеваниях полости рта — со стоматологами, с волшебниками всегда заговаривают о магии. Таково устройство человеческой души.

Однако страннее всего было то, как мало парижане — население, вполне привыкшее к чудесам Иного мира — знали о магах. Это проистекало прежде всего из стремления к секретности, развившегося у некоторых из последних; особенно — у старейших, то есть тех, кто долгое время проживал под угрозой сожжения на костре. Еще это было связано с малочисленностью волшебниц и волшебников: в Париже их насчитывалось всего около сотни, и потому трудно было ожидать повстречать мага на каждом перекрестке или на всяком званом обеде.

Но приходилось также считаться и с боязливым, а порой и враждебным холодком, который проявлял по отношению к магам vulgum pecus, или простонародье. Ибо если на народы и существ Иного мира месье Средний-обыватель теперь взирал почти равнодушным взглядом, то на этих магов, которые немножко превосходили обычных людей, но при этом от них в принципе не отличались, он продолжал поглядывать хмуро. Таким образом, хорошо знакомый порочный круг, откуда брал начало всевозможный расизм, пережил века. Магов избегали, потому что их боялись; их плохо знали, так как почти никогда с ними не встречались; а невежество породило страх и самые дикие слухи.

— Полагаю, вам все задают одни и те же вопросы, — попытался оправдаться Фарру, когда карета наконец тронулась.

— Это правда, — покладисто и с улыбкой признал Гриффон… — Но нам грех одновременно жаловаться на то, что о нас мало знают, и отказываться объяснять, кто мы, когда нас об этом спрашивают.

Теперь им приходилось говорить громко, чтобы собеседник услышал среди уличного шума, скрипа экипажа и стука копыт по мостовой — причем изрядно усилившихся: кучер, чтобы наверстать упущенное время, ехал быстрым шагом.

— Кстати, — продолжал инспектор, — как становятся магами? И становятся ли ими вообще?

Гриффон неопределенно вытянул