Опергруппа в деревне - Андрей Белянин

Ворота открылись практически сразу, но не полностью. В узкую щель выглянула красная Митькина физиономия, мокрая от трудового пота.

– Здравия желаю, Никита Иванович! Чего надо несрочного? А то я уж больно занят сейчас…

– В дом пустишь? – прямо спросил я.

– Нет, – столь же честно ответил он. – Боюсь, вы вмешиваться начнёте, а у нас тут дело узкое, семейное, служебного расследования не требующее.

– Тогда почему у тебя за забором дьяк орёт? – не уступал я.

– Кто орёт, это кто тут орёт?! Щас вернусь, да как дам по сусалам, чтоб людей не дивил… Разорался тут… Я скоренько, Никита Иванович, дожму его только. До свиданьица вам…

– Митя, а маму твою кто на крышу загнал? – Сунув ботинок в щель ворот, я попытался усилить напор. Мой напарник тяжко вздохнул, кинул быстрый взгляд вверх и призадумался…

– Никита Иванович, вот, помнится, мы с собой в телеге пищаль стрелецкую привезли. Вы б за ней сбегали по дружбе, а? В единый миг маму дорогую с трубы снимем, не промахнёмся ежели…

– Открыть дверь, младший сотрудник Лобов! – не своим голосом взревел я, потому что эта семейка меня уже достала. Но над ухом тихо раздался укоризненный голос Абрама Моисеевича:

– И шо ви так разоряетесь? У вас одно горло, простудите гланды, не сможете петь, и вам станет грустно. Пустите меня, мы таки сумеем договориться. По крайней мере двое участников конфликта – всё ещё вменяемые люди.

Я махнул рукой и отступился.

– Димитрий, – проникновенно, но не повышая голоса, обратился к воротам Абрам Моисеевич. – Димитрий, откройте, это таки я. Ви можете не пустить в дом любимого начальника или друга детства; можете отказать в аудиенции надоедливой соседке и перенести встречу с проверенным партнером по делам; ви вправе не слушать никого и даже родимую маму (шоб она так и сидела там, где ей удобно, разгоняя ворон), но… Вслушайтесь, Димитрий, таки я говорю – но!

– Ну?

– Никакого «ну», я говорю вам, вслушайтесь!

– Абрам Моисеевич, – взмолился Митяй, судя по приглушенным звукам, левой ногой удерживающий кого-то, пытающегося уползти. – А нельзя ли побыстрее чуточку? Вот вам крест, занят я, ну прямо жуть как занят…

– О, ви всегда торопите события, но, Димитрий, время нельзя обмануть, – мудро определился старый еврей, каким-то совершенно невероятным образом просачиваясь в щель ворот. У меня бы туда и нога не пролезла… – Вам нужен совет, их есть у меня больше двух! Честь вашей маменьки (шоб её не продуло, не дай бог почки, это же не налечишься, уж поверьте мне) будет спасена. Мы с вами вместе вешались, мы уже стали родственниками, и ваши проблемы бьют мне по большому мозолю на исстрадавшемся сердце. Таки я весь почти тут!

Гражданина Шмулинсона рядом со мной уже не было. Я думал, такие фокусы только американские иллюзионисты откалывают. Хотя чему удивляться: Гудини тоже был еврей, значит, умение пролезть в любую щель у них национальное…

– Ша, считайте три минуты, – напоследок пообещал Абрам Моисеевич уже с той стороны. – Я ему всё улажу. Кстати, счёт на ваше имя оставить тут или занести в отделение? Можете не отвечать сразу, ви же ещё не досчитали трёх минут, да? Вот досчитаете и…

Ладно, потом посчитаемся. Я обернулся к народу, никто и не думал расходиться. Интересно, всё-таки какое же тайное слово Яга им в прошлый раз вылепила? Ведь даже навскидку не придумаешь… С одной стороны, наверное, нечто мистическое и пугающее, а с другой – явно простое до невозможности. Эх, всё равно расшибусь, но узнаю! И только тут я вдруг неожиданно вспомнил, что, пока стою здесь без дела – мог бы задать пару вопросов деревенской публике. Всё-таки отдых расхолаживает, на службе я обычно собраннее…

– Граждане крестьяне! У кого есть новые сведения о ваших исчезнувших односельчанах, братьях Бурьяновых?

– Прошке и Ерошке, что ль? – первым сообразил кривоногий дедок слева. Я кивнул. Все задумались. Слышался лишь надсадный скрип мозгов в обстоятельной фермерской неторопливости…

– А сколь им дадут-то? – вновь подал голос старичок.

Местные затаили дыхание…

– Пока у органов нет оснований предъявлять им какие-либо обвинения. Презумпция невиновности…

– Тады точно посодют, – удовлетворённо кивнул дед, и все радостно загомонили.

Я так понял, что шаловливые братцы чрезмерной любовью в Подберёзовке не пользовались…

– Воры оне, разбойники и тати безбожные! С малолетства яблоки по чужим садам тырить обученные. Помнится, когда им ещё-то годика по два было, изловил я шалопаев да хотел крапивою поучить… Так они меня… той же крапивой… везде где могли… и набили и накормили, и… голым в Африку пустили! Тока я вернулся к вечеру…

– Люди, а когда аспиды энти, рожи-схожи, у Спиридоновны козу увели да и надругалися! Выпустили животину в стадо, с одного бока стрижену, с другого бриту, а рога якутской резьбой по кости разукрашены, с причудливостью… Ну не злодеи ли творческие, ась?!

– Прошка да Ерошка, что ль? Энто братья которые? Близнецы в смысле? Которые хулюганы да баловники известные? Как же, как же… Не помню! От не помню их, и всё, хошь стреляйте! Хотя тады, может, и вспомню…

Это, как вы понимаете, наиболее внятные версии, прочая галчиная разноголосица и внимания не заслуживала. В общем и целом всё сводилось к одному – вы уж нам найдите их обоих, а тогда и сажайте, долго плакать не будем…

– Никита Иванович, позвольте-ка. – Ворота за моей спиной с лёгким скрипом распахнулись, и могучая Митькина длань, цапнув меня за ремень, утянула внутрь двора. Тоже правильно, здесь ловить абсолютно нечего…

* * *

– Ну как, договорились?

– Мы – да! – Довольный Митяй приобнял за покатые плечи ещё более довольного Абрама Моисеевича.

– И с чем вас можно поздравить?

– Со свадьбой!

– Э-э… что ж, совет вам да любовь, как говорится, – не сразу нашёлся я (от этой парочки всего можно ожидать!). – Главное – зарегистрируйте брак у отца Кондрата, и… ну, чтоб детишек побольше. Не знаю как, но вам виднее…

– Ой, вот только не надо так на нас при всех иронизировать, – внёс необходимую ясность гражданин Шмулинсон. – Я таки жутко ценю ваш милицейский юмор, но моя Сара его не поймёт, а мне ещё зачем-то хочется жить.

– Тогда… кого женим? – не споря, переключился я.

– Дык маменьку же мою и Филимона Митрофановича, – смущённо пробасил мой младший сотрудник. – Мы уж с Абрам Моисеевичем, дай ему Йегова здоровья всякого, всё обсудили и на полнейший консенсус вышли.

– А молодожёны?

Вот это, как вы догадываетесь, был совершенно лишний вопрос. Марфа Петровна по-прежнему сидела на крыше, а дьяк, связанный по рукам и ногам, лёжа в лопухах у ворот, отчаянно жевал проверенный кляп в лице собственной скуфейки. Хотя кто, собственно, в их историческое время всерьёз спрашивал желания молодых?