Шиповник и Ворон - Мирослава Адьяр

— Бардо попросил Фэда об услуге, и тот не отказал. Разузнал, как прошло собрание Совета.

Ши вся обращается в слух и даже невольно касается моей руки, отчего по коже бегут мурашки.

— Бурю вышибли с треском.

Она удивленно моргает, пытаясь осмыслить услышанное. Откидывается на спинку кресла и давится смехом, будто я только что рассказал лучшую в мире шутку.

— Ох, Саджа, вот это фокус! — выдыхает она, утирая выступившие слезы. — Как же так?!

— Да все просто! Как Бардо и говорил, Буря — ничтожество без планеты, реальной силы и власти. Он — беженец, лишившийся всего. Не видать ему место в Совете. Осталось только поместье, деньги его отца и…все на этом. Может быть кто-то захочет его попользовать в личных целях, пообещав выгоду, но сомневаюсь.

— Он будет мстить, — тянет Ши. — Буря злопамятен.

— Да за что?

Она пожимает плечами и подпирает подбородок кулаком.

— За все. За то, что оказался здесь, за то, что брошен. Буре не нужны конкретные причины — только объект для мести.

— Он к тебе не прикоснется, — заявляю уверенно, а губы Ши изгибаются в слабой улыбке.

Да! Улыбайся. Открывайся мне. Я хочу видеть все, что ты можешь показать.

Это странная жажда. Старый голод по живому общению, будто я сто лет ни с кем не разговаривал, а тут — дорвался.

— Я могу о себе позаботиться, Герант.

Глоток. Запах сладости и горечи только усиливается, отчего ворон внутри все беспокойнее, неуправляемее — я едва могу держать его в узде.

Фэд прав. Пока на девчонке нет моей метки, она — ничейная. Значит, я все еще не выполнил волю своего зверя и могу вступить с ним в конфликт в любой момент.

Я не могу ее принудить. Это просто неправильно. Безумно.

Бесчеловечно.

Будь моя воля — я бы дал Ши столько времени, сколько она захочет. Позволил разобраться в себе, взял бы эту крепость лаской.

Ворон кричит, а у меня закладывает уши, каждый нерв натянут до предела, вибрирует, звенит, как струна. Дергаю плечом и на мгновение прикрываю глаза, пытаюсь восстановить сбившееся дыхание. В крови уже достаточно губительного дурмана, но я сопротивляюсь из последних сил.

А Ши поднимает стакан и салютует куда-то в потолок.

— Подари Северу новый свет, Справедливая Саджа.

Просьба о перерождении души. Древняя, как небо над головой. Девчонка улыбается широко и свободно, стряхивая с себя шелуху прошлого, а меня пронзает укол бессмысленной ревности.

Просила бы она за меня? Вспомнила бы обо мне, не вернись я с поля боя?

Мрачные мысли быстро выветриваются, когда я слышу ее смех, а из Ши, как из сундучка с сокровищами, сыплются истории о доме: о прислуге, о дозорах, о праздниках изобилия, о храме Саджи, садах Севера, о весеннем цветении, зимних метелях, лютых морозах, бесконечных лесах.

О том времени, когда она только училась держать клинок в руках, как иногда плакала от бессилия, как снова и снова доказывала свои способности и как Север устроил ей праздник в день рождения. Настоящий, самый лучший. Первый за столько прожитых лет.

— Пусть ты родишься сегодня заново, — говорит она, заливаясь румянцем от выпитого вина.

Прекрасная. До одури безупречная.

Я не произношу ни слова. Впитываю, втягиваю всю ее, пропитываюсь ее запахом, сохраняю в памяти крупицы воспоминаний.

Она открывает мне и страхи. И ужасы бесконечной войны, противостояния людей со всеми, кто был на них не похож. Говорит о набегах камкери, о матери, не выдержавшей гнета.

— Она предпочла уйти. Добровольно, — Ши ведет плечом и делает новый глоток. — Мне было десять. И если с ней было тяжело, то без нее — совсем невыносимо.

Украдкой смахивает слезы, закусывает губу. Плачет тихо, без единого всхлипа, а я стираю пальцами слезы с ее щек и не обращаю внимания на взгляды окружающих.

Иногда выплакаться — лучшее из лекарств.

Когда мы выходим из «Голубятни» — уже глубокая ночь. Ши хоть и пытается держаться уверенно, но все равно опирается на протянутую руку, потому что собственное тело подводит.

Она напевает какую-то детскую песенку всю дорогу до гостиницы, даже в вагоне монорельса. А возле стойки регистрации останавливается и смотрит на меня как-то странно, будто впервые видит. В расширенных зрачках — огонь и мрак, просто сумасшедшая смесь.

— Мне с Эльзой нужно поговорить, — отводит взгляд и нервно теребит рукав рубашки. — Не жди, я до комнаты сама дойду.

— Уверена?

Она подходит вплотную, становится на цыпочки и касается губами моей щеки.

Меня натурально потряхивает от жажды сжать ее в объятьях и утащить к себе, запереться, отключить связь и не выпускать из койки несколько дней. Желание настолько сильное, что приходится сжать руки в кулаки и не дышать, пока она так близко.

— Уверена. Все будет хорошо.

Будто себя пытается убедить.

Отступаю назад, отворачиваюсь, позволяю ей ускользнуть, испариться, и уношу с собой только аромат шалфея.

***

Упираюсь лбом в стенку душевой кабинки — не замечаю ни холодной воды, ни настырных капель, то и дело попадающих в глаза. Хочу успокоиться, вытряхнуть из себя дикий огонь, пустивший глубокие корни в тело.

Возбужден настолько, что хоть гвозди заколачивай. Стоит только прикрыть глаза — как перед глазами ее лицо, улыбка, каждый изгиб. У меня прекрасная фантазия, я знаю, какая она под всеми этими тряпками.

Каждое прикосновение — мука. Нестерпимая, убийственная, яростная. Сорваться бы с места, пойти в комнату Ши и смять все барьеры.

Ты должен быть терпелив. Нежен! Разве не об этом тебе Бардо говорил?

Сигнал вызова прорезает загустевший воздух, вышибает меня из размышлений. Тянусь к полотенцу и оборачиваю вокруг бедер, кляну всех на свете за то, что шляются по коридорам ночами, и уже готов навалять незваному гостю, когда рука касается панели замка.

Первое, что вижу — распущенные медные кудри и грозовые глаза.

Ши делает всего один шаг вперед — плавный, тягучий, как в танце, название которого я давно забыл. И, пока я не успеваю сказать ни слова, обвивает меня руками.

Умоляет взглядом, приоткрывает влажные губы и тянется…тянется ко мне…

Остатки здравого смысла гаснут с первым же жарким касанием, а мир тонет, захлебывается в мутно-алой пелене. Она осыпает мое лицо невесомыми поцелуями, шепчет так тихо, что приходится прислушаться.

— Не отталкивай… — простая просьба, но она выкручивает мне мускулы, рвет самоконтроль и разбрасывает его ошметки по углам.

Крыша уже не просто едет — она несется с грохотом навстречу пропасти — а я сминаю тонкое тело, впечатываю в грудь и ловлю тихий сладкий стон. Набрасываюсь на приоткрытый рот и прикусываю нижнюю губу до солоноватой горечи.