Чернее черного - Иван Александрович Белов

– И мифический рай стоит того? – Бучила махнул вокруг. В пламени и дыму мелькали люди, плакали дети, стонали раненые. – Не похоже, что получилось.

– Я тебя не пойму, ты свой или чужой? – удивилась Лизавета. – И лицо прячешь. Покажись.

– Страшный я, – предупредил Рух. – Испугаешься.

– Я такого навидалась, дурачок, разве меня испугаешь? – Лизавета впервые улыбнулась и протянула руку.

Бучила отстранился и чуть приспустил капюшон.

– И правда страшный. – Лизавета отдернула руку. – Бледный и жилы черные. Ты моя смерть?

– Может, твоя, а может, своя. – Рух накинул капюшон обратно. – Во тьме скрываюсь, тьмой питаюсь, во тьме умираю и вновь нарождаюсь.

– Чудно говоришь, – нахмурилась Лизавета. – Хворый ты, надобно тебя матушке показать.

– Матушка твоя мне руки-ноги отпилит, у нее другого лечения нет, – отказался от шикарного предложения Рух. – Спасибочки, обойдусь. Уйду я, и ты уходи, авось еще поживешь.

– Мне идти некуда, – отозвалась Лизавета. – Куда я уйду? Раненые у меня, и матушку я не брошу. И Софью, хоть и злюка она.

– И на хера тебе это все?

– Раньше не знала, а теперь знаю, – обезоруживающе улыбнулась Лизавета. – Ты вот сказал «авось поживешь». Но знаешь, тут, с «Детьми», я как раз впервые живу. По-настоящему, и как хочется мне. До встречи с адамчиками кто я была? Оборванка, нищенка, сирота, с малолетства за кусок хлеба торгующая собой. Счет потеряла, сколько к бабкам ходила, ребеночков вытравлять. И все равно двоих родила и прикопала тайком. Двоих, слышишь, двоих. И совесть не мучила, отмерло все. В эту жизнь ты мне предлагаешь вернуться? Нет уж, благодарю. – Она дурашливо поклонилась, и Рух на мгновение увидел ту самую маленькую бродяжку, раздвигающую ноги за хлеб. – А «Дети» приютили, и никто худого слова мне не сказал, – горячо продолжила она, – впервые за всю мою распоганую жизнь. Тут и правда все равны, нет господ, нет богатеев, никто не держит силком. И пускай никакого Рая не будет, я счастлива, понимаешь? Ради этого можно и умереть. И обратно мне пути нет.

– Тогда прощай, Лизавета. – Рух посмотрел в лихорадочно блещущие глаза. – Удачи тебе. И если ты умрешь счастливой, знай: я буду завидовать.

Он повернулся и быстро пошел прочь от этого места и этих людей, пытавшихся создать Рай, а построивших собственный Ад.

Утра ждали с затаенной тревогой, но страшное случилось, едва непроглядная ночь пошла на излет. Рух, карауливший на Рядковских воротах, увидел, как в бунташном лагере один за другим потухают последние редкие огоньки. Обрушилась вязкая тишина, а потом за Мстой в черном лесу завыл одинокий волк, и ему разноголосо вторили огромные стаи, предчувствуя близкий пир на груде истерзанных тел. И тогда Бучила увидел людей. Подсвеченные ночным зрением, они двинулись от излучины сквозь мрак и туман, словно сотни беспокойных умертвий потекли с древних курганов к человеческому жилью. Обещание ждать ответ до рассвета было забыто. А скорее, его никто и не собирался держать.

– Вставай. – Рух легонько пнул сладко похрапывающего Фрола под бок. Пристав недовольно фыркнул и отмахнулся, как от назойливой мухи. Вот чудак-человек, войско вражинское под стеной, а он спит и горя не знает!

– Тревога, блядь, – чуть повысил голос Бучила. – Слышишь меня?

– Чего? – Якунин подскочил. – Кого? Где?

– Бунтари идут, – сообщил Рух, вытащил яблоко и смачно куснул.

– Куда?

– С девками в баню. Штурмовать нас идут, куда же еще? – Рот свело страшной кислятиной, и Бучила выплюнул недожеванный кусок. Вот же гадость какая.

– Ох, м-мать. – Фрол приник к бойнице и разочарованно сообщил: – Не видать ни хрена.

– Ночью такое бывает. Но я-то вижу: представляешь, сколько пользы от меня одного? Запомни, как награды и чины начнешь раздавать. Идут, и много их. Первые уже через Постников овраг перешли. Поднимай людей.

– Началось, значит. – Фрол мигом сбросил остатки сонливости, наклонился к люку и тихо скомандовал: – Акимка? Не спишь, сукин сын? Передай по пряслам, враг на подходе, пусть к сече готовятся.

Внизу испуганно пискнули, раздался удаляющийся топот. Рух видел, как разбежались гонцы, расталкивая спящих под стенами воинов. Ополченцы переругивались, спрашивали, что случилось, матерились, хватали нехитрое оружие и лезли на боевые мостки. Слышались сдавленные голоса:

– Тревога!

– Спаси, Господи.

– Ерема, портки подтяни!

– Бунташники идут.

– Свят, свят.

Славное нелюдовское войско спешно занимало оборону. Доселе непобедимое ввиду неучастия в самой завалящей войне. Орда простых новгородских мужиков: крестьян, бондарей, рыбаков, звероловов, плотников и портовых грузчиков, ни разу не бывавших в настоящем бою. Сильных, умелых, тут спору нет, но ведь одно дело в кулачном бою перед девками красоваться или скопом приблудную нелюдь прибить, и совсем другое сойтись в смертной сече в поле или на крепостном валу. Еще и вооруженные чем попало от купеческих неизбывных забот – топорами, косами, вилами да рогатинами. На пять сотен ополченцев всего три десятка ржавых мечей, которыми прадеды еще крестоносцев на Чудском озере секли, да две дюжины старинных фитильных мушкетов. Из всего обучения – по одному выстрелу в скирду соломы с полсотни шагов. Попал – не попал, совершенно не важно, признаешься годным к службе и лучшим стрелком. Ну разве самострелов и охотничьих луков в достатке. Главная нелюдовская надежда – четыре дюжины ветеранов, отслуживших в регулярной армии положенный срок и вернувшихся к родным очагам. Прошедшие огонь и воду, нюхнувшие пороху, заматеревшие в схватках с московитами, шведами и порожденьями Сатаны. Для них и оружие сыскали получше, и даже какие-никакие доспехи, определив в подвижный резерв. Последняя надежда ставки главнокомандующих. Ну, не совсем последняя…

Фрол бросил взгляд за спину и укоризненно сказал:

– Не верю я им. И никто не верит…

– А потому что дураки. И ты дурак, – огрызнулся Бучила, нервно перебирая яблоки в карманах.

За воротами в переулке проглядывались два десятка невысоких плотных фигур. Вроде как дети, да не дай бог с теми детьми в игры играть. Нелюдовские домовики собственной угрюмой персоной. Рух с Авдеем еще засветло все порешал, особо и уговаривать не пришлось. Любому остолопу понятно: падет село, тут и домовым конец, погорят вместе с избами, так у них издревле заведено. А Авдей остолопом никогда не бывал и, слава богу, становиться не собирался на старости лет. Оттого выслушал Заступу и скликал домововскую дружину – полторы сотни вооруженных до зубов, веселых, слегка пьяных и злых. Ради такого дела даже сломавших старинный порядок не показываться перед людьми. Из любого правила исключения есть. Одна беда поставила рядышком нелюдей и людей.

Сельские при виде домовых крестились, поминали черта, но не роптали, не противились и не