Чернее черного - Иван Александрович Белов

– Кто людей увел? – строго спросил Рух.

– Ждан Харчевников прилетел на коне, сказал, что склады грабят на пристани у него и поджоги чинят, забрал своих и умчался, – доложил немного успокоившийся мужик. – А нас на воротах осталось десять душ. А Осип Куделин говорит: «Нельзя от ворот уходить, запрещено накрепко». А Ждан ему в морду без разговору, нос набок свернул, лежит теперь Осип и подняться не может.

– Осипу уважение, – кивнул Рух. – А вы? В сторонке стояли?

– А чего мы? – поежился мужик. – Харчевских больше, и все головорезы, каких поискать.

– Ясненько, струсили, но за то судить не берусь, – вздохнул Бучила. Больше всего сейчас хотелось посмотреть в паскудные глазки Ждана Харчевникова. Желательно предварительно вытащив их из дурацкой башки. Это ж надо удумать: в разгар штурма воинов с самого важного места увести. Ох и сучара. Пожар возле реки разрастался, и может быть, купец даже и не соврал про грабеж и поджог. Но неужели нажитое добро дороже села? И спросил:

– Бунташников нет?

– Бог миловал, – перекрестился мужик, все еще побаивающийся, но явно обрадованный появлением вышестоящего начальства. Нет ничего приятнее, чем переложить тяжкое бремя на плечи товарища. – Вродь кто-то шарился в темноте, мы для острастки пальнули из фузеи, и с той поры никого.

– А точно кто был?

– Того не ведаю, – робко улыбнулся мужик.

– Заступа, Заступа, – сбоку подскочил давешний домовой. – Там в переулке человеки собрались, все при оружии. Числом в десяток. Будто чего-то ждут.

– Все интересней и интересней, – восхитился Бучила и спросил мужика: – Тебя как звать, добрый человек?

– Андреем, – напрягся мужик.

– На-ка, Андрюшенька, яблочком угостись. – Рух выудил из кармана наливное яблочко.

– Благодарствую. – Мужик нерешительно принял фрукт.

– Ты кушай, кушай, – ободрил Бучила.

Андрей хрустнул плодом и поменялся в лице.

– Вкусное? – спросил, затаив дыхание, Рух.

– Вкусней не едал. – Мужик с трудом заставил себя проглотить кусок.

– Вот и славненько. Ты, Андрюшенька, и орлы твои, смотрите в оба, тишина нынче обманчива. К воротам никого не пускать, ежели что случится: орать во все горло, жечь сигнальные костры и стрелять без предупреждения. Я близко буду. – Бучила повернулся к домовому: – Вашего брата сколько тут?

– Со мною две дюжины, – отрапортовал коротышка.

– Который проулок с человеками?

– Вон тот, – домовой указал в сторону чернеющих неподалеку домов.

– Собирай своих и дуйте туда, будете спину мне прикрывать.

– Ты чё раскомандовался, енерал, чё ли, выискался? – набычился домовой.

– Звать тебя как?

– Правуней, – насторожился домовой.

– Не припомнишь, милейший Правуня, Авдей чего сказал про меня?

– Тебя слушаться, – буркнул домовик. – Во всем и всегда. А еще что сука ты, но поиначе нельзя.

– Вот и слушайся, а то Авдей случайно прознает, что ты его слово в хрен не ставишь, и крепко обидится, – ласково улыбнулся Бучила. – Бегом в проулок.

И летящей походкой двинулся в темноту. Надо было срочно выяснить, что там за люди и по какой клят облюбовали грязный отнорок. На ходу распахнул плащ и проверил, легко ли выходят пистоли. Позади слышались приглушенные шаги и тихая перебранка.

– Тихо.

– Я те бороду вырву.

– На заднице, ротом своим.

– Заступа, м-мать, не люблю я яво.

– Акимка, заткнись!

– Сам заткнись.

Малявки пристроились сзади, и на душе стало немного полегче. В любое другое время обнаружить севших на хвост домовых – крайне неприятное дело. Непременно созоруют, волосы приколотят к забору, ограбят или убьют, иной раз даже до смерти. Бабу могут снасилить. А говорят, что и мужика… В этом вся непредсказуемость мохнатого племени. Человеческие дома любят, а самих людей – нет. В чем загадка? Надо бы на досуге Авдея взять – попытать…

Домовые отстали на середине проулка, а Бучила, в гордом одиночестве, проследовал дальше и увидел людей. Нарождающийся рассвет самую малость развеял кромешный ночной мрак. Темные молчаливые фигуры застыли вдоль забора, делая вид, что их тут вовсе и нет. Числом и верно около десятка, все вооружены, хотя этим нынче разве кого удивишь? Это только старики на завалинках сказывают, мол, раньше можно было Русь из конца в конец пройти и все тебе улыбались, пряниками кормили да в щеки румяные расцеловывали. Причем ни один из стариков этих за пределы родной деревни ни разу не выезжал. Подсознательная тоска по золотым временам.

– Здорово, – издали поприветствовал Рух. – Вы чего тут таитесь, как неродные?

– Хотим и таимся, – отозвался хриплый голос без особого страха. Хотя чего им бояться десятерым против одного?

– Ваше право, – приветливо улыбнулся Бучила, не вовремя спохватившись, что его шикарная улыбочка в ночном мраке ничего не дает. – Смотрю, стоите, ничего не делаете, а на стенах не хватает бойцов.

– А мы тут в засаде, – отозвался хриплый. Тощий, жилистый, заросший нечесаной грязной бородой. – Вдруг вражины прорвутся, а мы их с братами разом угомоним.

– И кто вас послал? – прищурился Рух.

– А тебе какая печаль? – переспросил второй переульщик, кряжистый, с шеей как у быка.

– Да так, интересно. – Бучила отступил на пару шагов, пресекая попытку двух ухарцев незаметно зайти с боков. – Не хотите, не говорите, не мое это дело. Нате-ка лучше яблочками угоститесь. Сладкие, сочные, спасу никакого нет. У соседки спер. Какая соседка, такие и яблоки. Смекаете, о чем я?

Он радушно протянул яблоко тощему, но тот отдернул руку и брезгливо сказал:

– Убери, не ем я гадость такую. И никто не ест. Забирай и проваливай.

– А лучше бы ел, – искренне сказал Рух, швырнул яблоко и тут же выстрелил тощему в лицо. Был, конечно, небольшой шанс, что в ночь штурма рядом с воротами попадется компания невинных яблоконенавистников, но какая в жопу разница, если драное село на кону?

Тощий плеснул мозгами назад, а Бучила пальнул из второго пистоля в застывшие фигуры, повернулся и задал стрекача, на ходу выуживая из-под плаща заветный тесак. Героическое отступление, мать его так!

За спиной сухо щелкнуло, у левой щеки свистнул арбалетный болт, оцарапав оперением кожу. Ого, суки, быстро в себя пришли. Не-не, точно бунташники, к гадалке не надо ходить. Все как в Воронковке у графа Нальянова. Крысы, заведшиеся в поместье, открыли дверь изнутри. Так и тут: заранее пробрались в село, затаились, как мышки, чтобы в ночь штурма врата распахнуть. Бесовы дети. Да только хер вам, а не ворота.

Позади послышались сдавленные голоса и топот множества ног. Бунташники пустились в погоню за улепетывающим в рассветный полумрак упырем. Небо на востоке пронзила едва заметная золотистая полоса, ночная темнотища поползла в стороны, как гнилая холстина. Пожар у реки разрастался и креп, фыркая черными клубами и выстреливая снопами оранжевых искр. Горели Рядковские ворота, адамчики продолжали