Хомячки в Эгладоре - Мария Галина

Дюша почувствовал, как цепкие пальцы гоблина царапают ему шею, отодвигая волосы.

— Ну, сидел, — подтвердил Боромир, — у меня вялотекущая шизофрения. Сейчас ремиссия. Что с того?

— Не трогайте меня! — визжит Арагорн, — я сама!

— У нее кольцо с зеленым камнем, — булькает гоблин.

— Это не то, — покачал головой Черный человек, — то простое. Без камней.

— Опять это кольцо, — трясет головой Дюша, — это же безумие! Кому оно нужно?

Черный человек, не отвечая, прохаживается по площадке перед остановкой. Небо над лесом ощутимо светлеет, но его обволакивает сгущенная непроницаемая тень.

— Ничего? — спрашивает он.

— Ничего, хозяин.

— Ладно, можете одеваться.

Арагорн, всхлипывая, натягивает штаны, одновременно неловко прикрывая локтем недоразвитые груди. Дюша натягивает майку — она совсем сырая; на скамейке лежит роса.

— Ты, хоббит, погоди. Отойди в сторонку.

— Это вы мне? — на всякий случай спрашивает Дюша.

— Тебе, тебе. Ты, который с волосатыми ногами.

Дюша на всякий случай косится на Боромира. Тот уже оделся.

— Шевелись, — говорит Черный человек, и Дюша боком отходит к скамейке, держа в руках джинсы.

С постера на стеклянной переборке на него черными ямами глаз таращится рекламная девица.

— Где второй хоббит? — ласково спрашивает черный человек.

— А что, Генка не у вас?! — удивляется Дюша. Он понятия не имеет, где и как потерялась Генка. Особенно если учесть, что никому больше потеряться не удалось.

— Не заговаривай мне зубы. Я спрашиваю, где второй хоббит?

— Не знаю. Правда, не знаю, — Дюша старается говорить очень убедительно. Тем не менее почему-то звучит фальшиво, словно он все знает, но скрывает.

— Это легко проверить.

Дюша с ужасом видит, что в пальцах Черного человека блестит нож, поворачиваясь туда-сюда и ловя звездный свет.

— Держите его. Ноги тоже.

Липкие пальцы охватывают его запястья, руки послушно выворачиваются каким-то уж совсем невероятным образом, причиняя нестерпимую боль. Такую нестерпимую, что Дюша не чувствует, что делают с его нотами.

Равнодушно шумят деревья.

— Ты мне все скажешь, маленький хоббит.

— Я, правда, ничего не знаю, — всхлипывает Дюша, — правда, правда!

— Не говори им, — пронзительно визжит Арагорн, — не говори им ничего!

— Заткнись, дура! Как я могу сказать, если я ничего не знаю?

Дюша чувствует, что если бы его отпустили, он убил бы эту идиотку Арагорна. Не Черного Человека, а именно ее. Багровая ненависть на миг пресекает ему дыхание.

— Ты что же, не видишь? Это же Темные Силы! Это, наверное, сам Саурон! Не говори ему ничего! Держись, Дюша!

— Да заткнешься ты или нет? Пожалуйста, пожалуйста, не трогайте меня!

По ноге течет что-то горячее.

Он видит только Черного человека, сверкающую полоску ножа, сверкающие глаза. Потом его кто-то заслоняет.

— Послушайте, сударь, — негромко говорит Боромир, — вы его можете запытать до смерти, но он вам ничего не скажет. Если бы знал бы — давно сказал, вы же видите!

— Может, — спрашивает Черный человек так же спокойно, — ты знаешь?

— Попробуйте со мной, если хотите. Вам ведь кольцо нужно? Оно у того, другого хоббита. Да и зачем оно вам? Это же фикция. Игрушка. Вас провели. Заставили показаться раньше времени. Выманили из тьмы.

Дюша отчаянно ловит ртом воздух. В груди острая резь, в глазах плавают багровые пятна, но он уже приходит в себя. Почему нас не •спасают, думает он, ну почему? Когда на нас напал Барлог, выскочил же откуда-то тот… этот… со своим сверкающим мечом, всех победил и ушел во мрак. Они и правда убили этого Кракена? Не может быть! Я, наверное, сошел с ума.

— Попробуйте, — тем временем продолжает Боромир, — только я вас должен предупредить. У меня вялотекущая шизофрения и ригидная психика как следствие. Я человек идеи. Меня очень трудно запугать.

— Ну уж, — с сомнением произносит Черный человек.

— Ничего вы не добьетесь. Разве что поломаете их.

— Этих хоббитов? — мягко спрашивает Черный человек, — кому они нужны?

— Хоббиты — это просто маленькие люди, которые хотели чего-то большего, чем они сами. Хотели подвига. Правда, чтобы с хорошим концом. Они не умеют отыгрывать плохие концы. Ну, найдется этот второй хоббит. Ну, отдаст он вам это кольцо — так оно же для подвига с хорошим концом. Игрушечное. И что вы будете делать с этой игрушкой?

— Все так, — согласился Черный человек, — за одним маленьким исключением. Посмотри на его ноги.

— Он обмочился. Ну и что? Это не стыдно, это от боли. Вы умеете делать больно.

— У него шерсть на ступнях. Раньше у тебя была шерсть на ступнях, недорослик? Все возвращается на свои места. И кольцо вернется. Вы ведь сами этого хотели, разве нет? Вы же в нас играли. У вас был мир без чудес. Вам же это не нравилось. Только люди, больше никого. Ни в подземных провалах, ни в лесных дебрях, ни в ваших городах… Пусто. Мы только исполнили ваше желание. Мы открыли двери чуду.

— В пытках и унижениях, — спокойно заметил Боромир, — нет больших чудес. Они это и сами умеют.

Дюша отчетливо понял, что на этот раз спасать их некому. Все, абзац. Почему-то эта мысль больше не вызвала внутреннего сопротивления. Хорошо, что он не знает, где Генка. Арагорна вот жалко. Пропадет же дура ни за что.

— …чудеса по определению не могут быть добрыми, — говорил тем временем Черный человек, — они страшные. Жестокие. Темные. А как иначе? Вы думаете, вот эльфы хорошие и чудеса у них хорошие — но ведь эльфы делают чудеса исключительно для внутреннего пользования — так, бытовая магия. А вам остается только наблюдать и завидовать.

А ведь этот прав, думал Дюша, ни один эльф ничего не сделал для человека, ни одного чуда, хотя бы маленького, мы только стояли, и смотрели, и восхищались издали. А потом они забрали свои чудеса и ушли, оставив тоску по несбыточному, и наши женщины стали казаться нам неуклюжими простушками, а мужчины — трусливыми слабаками.

Небо совсем посветлело, и на востоке уже не осталось ни одной звезды. Деревья казались плоскими, словно вырезанными из темно-зеленой бумаги.

Порыв ветра ударил в лицо и развил край плаща у Черного человека.

Шорох и треск не были шорохом деревьев.

Лес словно порвался в нескольких местах, из прорех выскочили косматые звери, которых Дюша поначалу принял за овчарок и лишь потом сообразил, что расстояние обмануло его — звери были гораздо, гораздо крупнее. Больше всего они походили на увеличенную копию сумчатого волка — с огромной вытянутой пастью, усеянной острыми зубами, и полосатым крупом. На загривках сидели плосколицые всадники в алых жилетах на голое тело, ятаганы горели, казалось, ярче, чем бледное небо над головами.