Голос ночной птицы - Роберт МакКаммон

— Дурак тот, кто остается, когда Дьявол требует убраться! — крикнул Каттер. — С первым светом мы с Норой пакуемся и едем! — Он оглядел толпу блестящими от огня глазами. — И всякий, кто в своем уме, сделает так же! Нельзя жить в этом городе, раз не позволяют ведьма и ее хозяин!

Реакция на это заявление пошла как круги по воде: многие выкрикивали свое согласие, другие — очень и очень немногие — требовали замолчать. Бидвелл раскинул руки — покровительственным жестом.

— Слушайте меня! — проревел он. — Сегодня магистрат начинает процесс! Я обещаю вам, клянусь самой своею душой — с ведьмой вскоре будет покончено, и она перестанет портить нам жизнь!

Мэтью ничего не сказал, но подумал, что Бидвелл только что поставил свою душу под серьезную угрозу.

— И одного дня уже слишком много будет! — Каттер играл на толпу, как актер на сцене. — Нет, сэр! С первым светом мы отсюда рванем, пока шкура цела и чума нас не поразила!

— Тише, тише! — снова закричал Бидвелл, стараясь заглушить страшное слово. — Нет здесь чумы!

— А выкопайте тела, что зарыты на кладбище недавно! — истерически завизжала какая-то женщина.

— И спросите их, что их убило, потому что от вашего этого доктора никакого толку!

* * *

Пока разворачивалась эта безобразная сцена и Бидвелл пытался овладеть толпой, Айзек Вудворд проснулся в холодном поту. Но горло у него горело огнем. Он лежал навзничь, глядя сквозь москитную сетку на потолок. По крайней мере одного непрошеного гостя сетка не смогла сдержать, и на щетинистой щеке магистрата остался волдырь. Подробности кошмарного сна — этого частого и жестокого гостя — остались в памяти, как штрихи ксилографии. Он видел пальчики, стискивающие железные прутья кровати, слышал тихое и страшное частое дыхание. «Энн, — произносил его голос. — Боже мой, он…»

Свет! Странный свет озарял комнату.

Теперь Вудворд его заметил. Этот свет был не из его кошмара, и магистрат подумал, что сон снова задел явь багровым краем. Но этот свет был настоящим: прыгающее, дрожащее свечение красновато-оранжевого оттенка. Вудворд посмотрел на окно и понял, что свет льется сквозь ставни. Утреннее солнце — если бы это было утреннее солнце! — никогда не было таким неровным. И запах — Вудворд подумал, что именно запах и разбудил его: горький запах дыма.

Все еще с затуманенным сознанием, Вудворд встал с постели и открыл ставни. За окном открылся вид на пылающий дом где-то дальше по улице Истины. Опасно близко к тюрьме, подумал Вудворд, но, кажется, на другой стороне улицы. В этом фантасмагорическом свете видна была толпа зевак, и вихрящийся ветер доносил треск пламени и крики, более наполненные гневом, чем тревогой. Он не знал, как давно это началось, но, наверное, сон у него был мертвым. Магистрат зажег серную спичку, засветил от нее лампу и вышел, направляясь через коридор к комнате Мэтью.

Подняв руку, чтобы постучать, он услышал изнутри тихий щелчок.

И понял, что это щеколда. Мэтью то ли запер, то ли отпер дверь.

Вудворд постучал:

— Мэтью! Там пожар, ты знаешь?

Ответа не последовало.

— Мэтью? Открой, пожалуйста! — Опять ничего. — Ты не заболел?

Отличный вопрос с его стороны, подумал Вудворд. Голос у него звучал, как ржавая пила, скребущая кость.

Мэтью ничего не сказал и дверь тоже не открыл. Вудворд взялся за дверную ручку и хотел было ее повернуть, но остановился. Это было так не похоже на Мэтью, но все же… молодому человеку предстояло вскоре идти в тюрьму, и кто может знать, каковы будут его чувства и действия? Но почему он даже ничего не отвечает?

— Мэтью, я спускаюсь вниз. Ты не знаешь, Бидвелл встал? — Вудворд подождал, а потом сказал с некоторым нажимом: — По-моему, ты все же должен ответить на мой вопрос.

Но ответа все равно не было.

— Ну как хочешь!

Вудворд повернулся и осторожно направился по коридору к лестнице. Как это грубо и как не похоже на Мэтью, думал он. Уж каким-каким, а невежливым молодой человек никогда не бывал. Да, но сейчас он, быть может, сидит одиноко и мрачно, злясь на весь мир. Вудворд остановился. Ну ладно, решил он, сейчас он пойдет и будет стучать в дверь, пока Мэтью не откроет. Он даже выбьет ее, потому что если Мэтью в помрачении ума, то он будет бесполезен Вудворду в момент прибытия первого свидетеля!

Он повернулся, чтобы идти к двери.

Сзади вытянулась рука и вывернула лампу из пальцев Вудворда. Свеча погасла. Магистрата ударили плечом и отпихнули с дороги, он вскрикнул, споткнулся и рухнул на пол. Кто-то проскочил мимо, шаги сбежали вниз по темной лестнице. Вудворд, хотя и ошеломленный, понял, с чем имеет дело.

— На помощь! — закричал он. — Воры! Воры!

* * *

Мэтью на пожаре подумал, что пора бы вернуться в дом Бидвелла. Крики и обвинения все еще вились в воздухе, и Бидвелл уже сорвал голос до сиплого карканья, отвечая на какофонию. Кроме того, дополнительным мотивом ухода с места происшествия послужил тот факт, что Мэтью заметил Хейзелтона — все еще забинтованного, — который стоял в толпе, наблюдая за суматохой. У Мэтью мелькнула мысль в мозгу — в порочном, преступном мозгу — пробраться в сарай кузнеца и найти тот, другой мешок, который где-то там наверняка спрятан. Но он отмел эту мысль во имя спасения собственной шкуры и повернулся, чтобы уходить.

И столкнулся с человеком, который стоял прямо у него за спиной.

— Эй, ты! — буркнул этот человек, и акцент его разил трущобами Лондона. — Смотри, куда прешь, увалень!

— Простите…

Тут же Мэтью почувствовал, что от человека разит не только акцентом. Юноша сморщил нос и отодвинулся назад, чтобы разглядеть это явление.

Перед ним стояла низкорослая пузатая жаба — так по крайней мере показалось ему на первый взгляд. И даже кожа у этого человека была по-жабьи серая, но Мэтью сообразил, что это цвет грязи. Неопрятному жителю было с виду чуть за сорок, у него были мохнатые брови, над которыми вздымался лысый купол черепа. Морда круглая, с бородой, кое-где тронутой сединою. Одет он был во что-то серое и просторное, более всего напоминающее два сшитых мешка. Он был отвратителен для всех чувств Мэтью, но одна черта зацепила внимание: глаза у этой грязной жабы были такие ясно-серые, что имели белый оттенок, как ледок в январское утро, и при этом в середине их горел яростный огонь, как в кузнечном горне. Эти пронзительные глаза сидели под густыми кочками бровей, которые явно просили расчески. Вдруг ноздри этого человека расширились, курносый нос затрепетал, и человек опустил глаза к земле.

— Не двигайся! — предупредил он.

Слова прозвучали повелительно, как командный выкрик, но все же это был не крик. Человек поднял правую руку — в ней была зажата длинная палка. Рука дернулась вниз, и на физиономии появилась улыбка, желтозубый оскал. Человек поднял рабочий конец палки к лицу Мэтью.