Ричард Длинные Руки - ландесфюрст - Гай Юлий Орловский

В землях Тараскона, где расположились войска барона Сулливана и герцога Вирланда, ситуация несколько комичная: большая и хорошо вооруженная армия герцога, как и он сам, подчинена всего лишь барону, хотя и получившему недавно по наследству титул герцога. Сулливан, как мне донесли тайком, долго и настойчиво уговаривал Вирланда принять командование, так как тот неизмеримо выше и по старшинству, и по количеству войск, и по титулам, и по влиянию, однако Вирланд так же отказался наотрез.

Оборона гавани, объяснил он, поручена Сулливану, а он, Вирланд Зальский, лишь откликнулся на его просьбу помочь, только и всего, это вовсе не значит, что он принимает власть этого захребетного узурпатора Ричарда или в чем-то с ним согласен.

Я выслушал, напомнил себе, что гордость и самолюбие Вирланда следует щадить особо. И хотя нам обоим понятно, что он ищет пути сближения, однако не стоит показывать, что герцог прижат к стене. Я должен выразить бурную благодарность, что он в трудную для Отечества минуту немедленно откликнулся на зов защитить священные берега великого и цветущего Сен-Мари.

Ни в коей мере ни словом, ни жестом, ни намеком не показывать, что он косвенно помог укреплению моей власти, все должно быть так, что он и Сулливан стараются только ради Отечества, я ни при чем, да и в любом случае пираты – штука похуже…

Но сегодня же передам приказ Сулливану принять под свой контроль приграничные земли в Турнедо, обеспечить их обороноспособность и… быть в хороших отношениях с соседями.

Я вздрогнул, от двери ко мне неслышно идет, призывно покачивая бедрами, Бабетта, лямка уже начинает сползать с правого плеча, медленно обнажая нежную белую грудь, просто девственно чистую и целомудренную. Пахнет, как налитое сладким соком яблоко, пышные золотые волосы распущены, губы настолько полные и сочные, верхняя губа слегка вздернута, обе как спелые и разогретые на солнце черешни.

– Милый Ричард, – проворковала она, – уже полночь…

– Верно, – согласился я, – нечистая сила повылезала из нор.

Ее губы маняще приоткрылись, блеснули влажные белоснежные зубки, ровные и красиво вставленные напоказ.

– Нечистая сила, – проворковала она, – холодна, а я уже вся горю. Милый Ричард, вы должны меня утащить немедленно в постель и грубо изнасиловать!

Я вскинул брови и поинтересовался лениво:

– Это с какой стати?

– Я в постели выболтаю вам все секреты, – пообещала она.

– О, – сказал я, – тогда марш в койку! Щас только штаны сниму…

Женщины все врут, ничего она не выболтала, но, с другой стороны, и от меня ничего не узнала. Пыталась что-то выведывать, но я вывалил столько дезы, что любой аналитический центр захлебнется, если не успеет вовремя попросить утроения штатов и прибавки к жалованью.

Утолить жар в моих чреслах она старалась, как никогда, что я расценил как повышение моего рейтинга в обществе и могущества, настоящие женщины ни на что иное не реагируют, а Бабетта самая что ни есть.

Утром она упорхнула, нащебетав кучу восторгов и комплиментов, я бы лопнул от гордости, если бы не видел, по какой схеме составлены и какие струнки должны задеть и чему польстить.

Как только влез в штаны, я сразу же поспешил к карте, Бабетта, сама того не желая, проболталась про вариант разработки руды в Шателлене, где у меня богатейшие рудники, и возможности переработки ее рядом уже в Турнедо, где простаивают необходимые мощности…

За спиной страшно полыхнуло, я ойкнул, подпрыгнул и обернулся, свет в самом деле такой яркий, словно я звезданулся головой об угол.

В центре помещения повис слепяще-белый шар огня, сформировался в нечто вроде человеческой фигуры, лицо стало почти людским, только подчеркнуто гневным, яростным и негодующим… хотя историки утверждают, что Тертуллиан именно таким и был.

– Прелюбодействуешь? – прогремел он страшным голосом. – Предал?

Я отшатнулся.

– Предал? Что я мог предать?

– Веру! – грянул он мощно. – Идею! Чистоту и верность! Как ты мог?.. Как ты мог пасть так низко?.. Я уже уверен, тебя надо лишить полномочий паладина!

Я охнул.

– За что?

Он прогрохотал как гром, что приближается с каждым мгновением и вот-вот разнесет здесь все:

– За то… чем ты занимался!.. Я не могу вообразить всю глубину этой похоти, низости и падения…

Я сморщился, сжался в ком, стараясь взять себя в руки и перестать оправдываться вот так жалко, как школьники, которых поймали за курением подъезде, а они рады и тому, что хоть одеться успели.

– Тертуллиан, – сказал я как можно спокойнее, хоть и с бешено стучащим сердцем, – тут другое… ты вряд ли даже поймешь…

– Что? – вскричал он оскорбленно. – Я да не пойму?

Я развел руками.

– Погоди, не кричи и не метай молнии, сперва послушай, а потом бей. Понимаешь, борьба со страстями, подавление и усмирение… гм… весьма достойно.

– Ну спасибо, что похвалил!

– Тертуллиан, дай прохрюкать мои оправдания, что не оправдания вовсе, а объяснения…

Он прогрохотал:

– Объяснения?.. Какие могут быть объяснения, когда все как на ладони? Меня всего трясет от омерзения!..

– На ладони все смотрят на одно, – сказал я торопливо, – но видят разное.

– Как это может быть?

– Тертуллиан, – сказал я самым искренним и чистым от греха голосом, – я преклоняюсь перед святым Антонием, что устоял перед всеми соблазнами. Мне бы его стойкость!.. Однако есть и другой путь…

Он проревел:

– Какой?

Я начал объяснять, как мне казалось, достойно, но все равно это прозвучало как жалкий лепет: