Выйти замуж за дурака - Надежда Первухина

И в самом деле, на окраине Кутежа, где до сего момента располагалось проклятое ЛТО, вздымалось до небес яростное пламя.

– Ну, вы Таранов, есть пиротехник! – осклабившись, сказал Фондей Соросович. Мастер огня.

– Есть маленько, – довольно улыбнулся пивовар.

– Ты как это сделал? – поинтересовался Елпидифор Калинкин.

– Военно-колдовская хитрость! – отчеканил пивовар. Заговоренного пороху я везде насыпал и указание ему дал: возгораться лишь тогда, когда мы леса достигнем.

– Шуму это много наделает.

– Ничего. Зато некуда им будет новых «пациентов» набирать! – Пивовар погрозил пламени маленьким кулачком. И от такого жара наверняка у них все бутыли с проклятым зельем полопались.

Беглецы еще с минуту смотрели на багровое пламя, а потом развернулись и углубились в лес.

И сразу поняли, что шагая в полной темноте, рискуют потеряться.

А зажегши огонь, рискуют быть обнаруженными.

– Как быть? – задал риторический вопрос Маздай Маздаевич.

– Водку пить, – беззлобно огрызнулся Елпидифор. Предлагаю всем тут стоять до рассветного часа.

– Это не есть правильно. Даже в кромешной тьме Чертоногого леса голос Фондея Соросовича звучал уверенно и спокойно. За нами наверняка пустят погонья. Этот пожар станет причиной для большого их волнения.

– Ничего, пущай поволнуются!

– Ты, Соросович, все правильно толкуешь. Только не можем мы, как оборотни-шатуны, сами себе глазами дорогу освещать.

– Это не есть нужно. Мистер Промт Дикшинари!

– Эссе Сум, патронус!

– Мистер Дикшинари, от имьени, этого общества прошью вас продьемонстрировать ваши способностьи. Ищите тропу! Тропу к партизанам! И ведите нас за собой…

– Бене, – согласился невидимый переводчик. И тут же в руках его налилось неярким алым, пульсирующим каким-то светом нечто по форме напоминающее сердце.

– Прошу всех взяться за руки и следовать за мной!– скомандовал Промт Дикшинари каким-то механическим голосом.

Ему подчинились и споро зашагали по черному лесу, ориентируясь на пульсирующий свет.

– Не заметят ли сей свет из Кутежа? – разволновался Маздай Маздаевич, но Фондей Соросович вежливо рассеял его опасения:

– Этот свет есть видьеть только мы. Потому что он предназначается только для нас.

– Понятно. А светильничек-то какой странный! Ни на лампадку, ни на лучину не похож…

– Коньечно, не похож. Потому что это – есть благородное сердце мистера Дикшинари.

– Так он что же, сердце себе вынул?! Как же он не помрет до сих пор?

– Потому что у него есть запасное, сделанное искусным мьехаником при дворе ее величества королевы Братанской.

– Вона как! Сие премудрость, нами непостижимая.

– Отнюдь, мистер Маздай. Все со временем постижьимо в этом мире. Все, кромье двух вещей.

– Каких же, Фондей Соросович?

– Как узнать, есть ли жизнь на Марсе и как заставить женщину поменьше болтать языком…

– Тю! Я-то думал! Жизнь на каком-то Марсе нам совсем ни к чему, в своей разобраться не можем. А бабе-то легко можно рот заткнуть!

– Не применьяя насильственных методов, – поторопился ввести дополнительное условие толерантный Фондей Соросович.

– Это как?

– Не бить.

Маздай вздохнул.

– Тогда не то что трудно, – сказал он, – а просто невозможно.

К утру беглецы уже оказались в глубоком лесу. Самое странное было то, что за все время их продвижения ни одна тварь лесная – обычная либо сверхъестественная – не трогала отряд. Сердце Промта Дикшинари мало-помалу начало тускнеть и гаснуть, и бесстрашный переводчик аккуратно вдвинул его на место, на ходу проверяя показания систолического давления… Впрочем, теперь в свете его сердца и не было особенной нужды: над верхушками Чертоногого леса занимался рассвет.

А когда меж стволов замаячило что-то сильно смахивающее на заросшую разнотравьем поляну, Микула Селянинович облегченно смахнул пот со лба:

– Кажись, пришли.

– Пришли-то пришли, – опасливо начал оглядываться кто-то из пчеловодов, – да только куда?

– А куда вам надобно было? – поинтересовался некто тихим вкрадчивым голосом, шедшим из ниоткуда, но услышанным всеми без исключения.

* * *

– Эй, болезная! Ты молочко-то будешь али нет?

Я с трудом пришла в себя. Так, вроде все на месте. Руки, ноги, голова… Осталось только в принудительном порядке открыть глаза, чтобы вспомнить, где я нахожусь.

– Болезная, а ведь молоко-то прокисло! Да и чего ж ждать от него по такой-то жаре. Эх, люди, люди, бестолковый вы народ! Учишь вас, учишь житейской премудрости, да все не впрок! Неужто так трудно было лягушку изловить?

– Какую лягушку? – Мои глаза открылись сами собой.

И я увидела, что лежу в уже поставленной кем-то палатке, а голосок, рассуждающий про бестолковость рода людского, идет извне, от небольшого уютного костерка, постреливающего вверх снопами ярких искр. Возле костра сидела некая фигура, своей бесформенностью напоминающая силосную кучу. Мне почему-то пришла в голову дикая мысль о том, что эта фигура имеет прямое отношение к медведям. Чтобы незамедлительно выяснить этот вопрос, я выбралась из палатки.

Кругом стояла ночь, только место, где горел костер, отчерчивалось от непроглядной тьмы размытой световой границей.

– Так какую лягушку? – настойчиво переспросила я у существа, сидящего возле костерка.

– А какую хошь! – словоохотливо принялся толковать мой странный собеседник. Какая в здешних местах водится, та и сгодится. Жабу также можно, даже лучше, потому как жаба завсегда солиднее лягушки. Вот. А лягушки шпорцевой или, к примеру, пипы суринамской в здешних краях не водится, потому с них и спроса нет…

– А зачем вам лягушка? – чувствуя, что при падении я все-таки здорово повредилась головой, поинтересовалась я.

– Мне? – удивилось существо. Мне вовсе ни к чему. Про лягушек я к примеру заговорил, обличая вашу человеческую бестолковость. Ведь ежели бы вы догадались в баклагу с молоком лягушку посадить, молочко бы не прокисло. Свеженькое было б. Холодненькое. Так ты будешь энту простоквашу, болезная, или как?

– Нет, что вы! – Я аккуратно присела у костра. Пейте, угощайтесь…

Казалось, существо и не ждало другого ответа. Оно надолго приложилось к баклаге с простоквашей, бывшей когда-то молоком. А я принялась беззастенчиво рассматривать своего неожиданного собеседника.

Больше всего он напоминал гибрид бурого медведя с еловой шишкой. Руки и ноги (или лапы?) у него заросли густой клочкастой шерстью неопределенного темного цвета. Из одежды имелась только широкая и длинная ярко-алая рубаха, а обувью, естественно, были лапти устрашающего размера…