Сеть для миродержцев - Генри Лайон Олди

Несомненно, Друпада узнал его. Да и как могло быть иначе! Однако даже проблеска интереса не отразилось на красивом и суровом лице правителя, лишь машинально сдвинулись кустистые брови над карими глазами, во взоре которых ясно читалась привычка повелевать.

Да, Друпада возмужал. Перед Дроной сидел истинный раджа, хорошо сознающий, кто он и кто все остальные.

Если бы кто-нибудь сказал сыну Жаворонка, что он сейчас пытается увидеть в настоящем прошлое,отыскать в зрелом царе порывистого мальчишку, которому сам Дрона однажды сломал нос…

Увы, единственный человек, способный понять перемены в душе Брахмана-из-Ларца, находился на склонах Махендры.

Чурбачки строгал.

- Здравствуй и ты, Дрона, лучший из брахманов, - слегка наклонил голову Панчалиец. - Рассказывай, что привело тебя в мои владения?

Вот в этом Друпада ничуть не изменился: как и прежде, он не любил длинных речей, сразу переходя к. делу.

"В свое время, о царь, ты приглашал меня в свою столицу, предлагая занять при тебе место Идущего Впереди, - хотел сказать Дрона. - По здравом размышлении, накопив обильные духовные заслуги…"

Но вместо готовых фраз, обкатанных, как речная галька, привычных, словно котомка на плече, выверенных, будто полет стрелы, - вместо этого родилось нечто иное.

Панчалиец был исключением из правил, редчайшим из смертных - с ним Дрону связывали узы хотя бы приблизительно человеческих отношений. И в сознании Брахмана-из-Ларца вдруг отчетливо вспыхнуло: Закон и Польза теснят Любовь, сбивают наземь, вяжут руки измочаленными веревками, пыль скрывает всю троицу, пыль, пелена…

Пелена.

Закон.

Польза.

Любовь…

- Узнай же во мне друга, царь! - с незнакомым ему ранее замиранием сердца вместо подготовленной речи выпалил Дрона.

И осекся.

- Друга? - непонимающе повторил раджа, и брови его сдвинулись теснее. - Друга?!

Взгляд Панчалийца мимоходом скользнул по советникам. Те молчали, но лица их красноречиво говорили сами за себя. Какой-то брахман-оборвыш является во дворец и тычет себя в худосочную грудь, требуя, чтобы царь узнал в нем друга?! Боги, до чего пали нравы в наш жестокий век! И впрямь: брахманы сейчас забывают о поминальных жертвах, вкушая собачину, пятнают себя ложными обвинениями и кишмя кишат на дорогах в поисках милостыни, пренебрегая добропорядочностью!

Что же жаловаться, если семена всходят плохо, зато обильны плоды беззакония!

Панчалиец вздохнул. Слова Дроны ставили его в безвыходное положение.

Дать старому знакомцу последний шанс?

- Похоже, ум твой несовершенен, - тихо начал Друпада, вставая с трона и спускаясь по ступеням вниз, - и ты не очень опытен в разговоре с царями. Иначе ты не стал бы говорить мне: "Я друг тебе!" О дваждырожденный, у царей не бывает друзей среди подобных тебе, лишенных счастья и богатства! У меня прежде была с тобой дружба, ибо она была связана взаимными выгодами. Но глупец не друг мудрому, пеший воин не друг колесничному бойцу, у царя не может быть дружбы с не-царем. Зачем же искать прежнего тепла - не лучше ли развести новый костер?

Друпада остановился напротив Брахмана-из-Ларца и подытожил:

- Тогда мы сможем сказать с чистым сердцем: Закон соблюден, и Польза несомненна!

Одобрительно-злорадный шепоток пробежал среди придворных: раджа достойно ответил выскочке брахману! Пусть знает свое место!

А Панчалиец не отрывал взгляда от сына Жаворонка. Боги, как же он постарел! Когда шел, это почти не замечалось, а сейчас, когда он на коленях… седой, морщинистый, глаза запали..,

Повинись, старый приятель! Покайся, согласись с упреком - и я радостно прощу тебя, велю двору заткнуть пасти, обниму и осыплю дарами!

Ну же!

Панчалиец ждал, а Дрона смотрел в пол, словно любуясь коралловой инкрустацией, и молчал. Незнакомая горечь закипала в его груди. Горечь эта звалась обидой, но Дрона еще не знал этого.

Умом он понимал, что Друпада прав.

Но что-то мешало Дроне вслух признать правоту раджи.

Что-то более острое, чем Топор-Подарок. Виниться в том, в чем нет твоей вины?! Виниться перед человеком, который сам предлагал дружбу, а теперь отказывается от своих слов?!

Нет!

Ни за что.

Дрона медленно поднялся на ноги и в упор посмотрел на Панчалийца.

Тем взглядом, которым окидывал Начало Безначалья, прежде чем в тысяче обликов кинуться в бой.

- Ты отказался от предложенной тобой же дружбы, царь. Мы давно не дети, и сказанного не вернуть. Что ж, быть посему. Я ухожу.

Он повернулся и направился к выходу из залы, не испросив разрешения уйти.

"Пусть эта царственная Дубина сгорит со стыда!" - обожгла сознание совсем уж чудовищная мысль.

Брахман-из-Ларца чувствовал, что заболевает.

Болезнью, для которой пока не придумали имени.

На мгновение придворные просто потеряли дар речи. Уйти, не дождавшись высочайшего позволения?! Дерзость из дерзостей! Оскорбление великого раджи и их, его верных слуг! Плевок в лицо всем панчалам! Вернуть, вернуть и примерно наказать нечестивца, будь он хоть трижды брахман!

Плетей мерзавцу!

Двое воевод устремились вслед за уходящим наглецом, но властный окрик раджи остановил их.

- Пусть уходит, - тихо произнес Друпада, провожая взглядом бывшего приятеля-соперника. - Я как-нибудь проживу без нового жреца, но мне было бы жаль остаться без двух моих лучших воевод.

Панчалиец криво усмехнулся и, горбясь, двинулся вверх по ступеням.

К трону.

Кажется, воеводы плохо поняли, что их повелитель имел в виду.

* * *

…Дрона медленно брел по улицам Кампильи, направляясь к внешним воротам, а горький ком все еще стоял поперек горла, никак не желая рассасываться.

Он ошибся.

Он попытался узнать, почувствовать, что такое обычная человеческая дружба, он пришел к тому, кто раньше сам называл его другом, - и получил достойную отповедь.

"О дваждырожденный, у царей не бывает друзей среди подобных тебе, лишенных счастья и богатства!.."

Наверное, Панчалиец прав. Может быть, у Брахма-на-из-Ларца, впервые в жизни поступившего вопреки Закону, еще будут друзья.

Среди лишенных счастья и богатства.

Может быть.

Но что значат обида и гнев, он узнал уже сейчас.

Неужели все люди, кроме него, уже окунались в эту кипящую смолу?

Дрона шел, спотыкаясь, и не знал, что в его смятенную душу осторожной гадюкой вползает еще одно новое чувство.