Чернее черного - Иван Александрович Белов

обижал. И Аксинья вдруг расцвела, из пугливого недоросля превратившись в ласковую, фигуристую, симпатичную бабу. В их крохотной клетушке с худыми стенами поселилось тихое счастье. Аксинья родила сыночка Ванятку и дочку Настеньку, а Семка, помня науку покойника Спиридона, начал потихонечку деньги на выкуп копить.

И все бы хорошо, да только прошлое вдруг вернулось и костлявой ручищей за горло взяло. Спустя многие годы объявились в селе странницы-богомолицы, и одна ожгла Семена пристальным взглядом. Вечером в дверь постучали, и Семкины мечты развеялись дымом. Стояла перед ним Спиридонова сноха Акулина. Тяжелый был тот разговор. Долгий. Словно с ангелом на Страшном Суде. Через неделю после смерти Спиридона хозяйство его разграбили и спалили бунтовщики, убили Акулининого мужа, ее снасилили, пришлось по миру пойти. Бродила она по всей московской земле, милостынью жила, и тут судьба снова ее с Семеном свела. Не узнала она сначала его, помнила Семку подростком, а тут оказался взрослый мужик. Потребовала Акулина десять рублей за тайну свою, иначе грозилась куда следует донести. А за убийство голову с плеч. И не будет больше ни жены, ни детей. Десять рублей – огромные деньги. Семка за всю холопскую жизнь и половины целкового не скопил. Акулина, сука, не побрезговала, монетки все до одной забрала и пообещала вернуться. Не будет денег – пеняй на себя. Семен стал неразговорчивым, злым, рычал на своих, все лето горбатился как проклятый. Измучился, отощал, в глазах поселилась обреченная волчья тоска. К осени гривенник накопил. Смотрел на медяки в кулаке и… нет, не плакал, слез не было, сердце превратилось в камня кусок. Едва пожелтели осины, явилась Акулина. Смеялась, глядя на протянутые копейки, грозила утром пристава привести. Вместе с ней смеялся мертвец Спиридон. Понял Семка, нету другого пути. Не было ни злобы, ни помутнения, только холодный трезвый расчет. И наслаждение при виде выпученных глаз и синеющей Акулининой рожи. Задушил он ее. Тело закопал в навоз на дворе, влетел в дом, велел Аксинье детей собирать. Жена перечить не стала, знала – Семка ничего не делает зря. Схватили в охапку сонных детей, кой-какие вещички в узелок побросали и среди ночи ушли, навеки оставив за спиною прежнюю жизнь.

План этот давно у Семена в башке созревал. Прошлым летом приперся в село бродяга в лохмотьях, хлеба просил, вел беседы крамольные, дескать, здесь, совсем рядом, рукою подать, в новгородской земле дюже сладкая жизнь. Нет там над мужиком ни господ, ни бояр, всякий свободен и работает сам на себя. Берет власть налог, но по совести, шкуру заживо не дерет. Каждому желающему дарит Новгород отборной земли пять десятин и гривну серебра на подъем. Бросать надо кабалу московского царя и к новгородским кисельным берегам уходить.

Задумались после того разговора пахомовские мужики, спорили, препирались, чуть не передрались. Одни доказывали, что и правда в Новгороде простой хлебопашец иначе живет, а другие сомневались, поминали поговорку про «там хорошо, где нас нет». Поорали и успокоились. Семен промолчал, но на ус намотал. А на следующий день в село ворвались мо́лодцы Разбойного приказа: искали калику, денег сулили за помощь в поимке. Оказалось, в то лето по всей тверской земле шатались таковские подлецы, смущали народ. К июлю начали доходить слухи о бегстве холопов и смердов. Семен в омут с головой кинуться не спешил, дождался осени и на ярмарке перемолвился словцом с новгородскими купцами. Те подтвердили, мол, да, беглецов принимают с распростертыми объятиями. Крепко задумался Семка, чужбина страшила, ведь как ни крути, а тут родная земля. Куда срываться с женой и малыми детьми? Так и не решился Семен, и вот теперь, спустя год, все одно к тому и пришел.

Уходили лесами, держась подальше от троп и дорог. Запасенные харчи быстро кончились, благо выручали удавшиеся в ту осень грибы. С одних грибов болели желудками, и будь погоня упорней, легко бы сыскала беглецов по следу из жидкой дрисни. Ночи встали холодные. Настенька простыла, загорелась огнем. Чуть не сгубил Семен всю семью. Господь спас. Повстречал Семен в лесу хороших людей, которые о ночную пору на трактах душегубство вершат. Выслушали его разбойнички, покивали, вошли в положение. А может, просто нечего было с Семки взять, кроме медного креста да грязных портков. Сжалились, накормили, отпоили Настеньку травами, провели болотом через границу и копеек не взяли, что Семка совал. Сказали, лишнее заведется, тогда долги и отдашь.

Новгородская земля, чужая и страшная, приняла неожиданно ласково. В первом же селе писарь занес беглецов в толстенную книгу, прошлым не пытал, грехи не выспрашивал, в кабалу насильно не загонял. Обрадовался семейным: «Такие, – сказал, – с деньгами казенными не сбегут». Не успели оглянуться, как обустроились.

Калика тот не соврал – выделила новгородская власть Семену честных пять десятин, он столько земли только у бояр и видал. Насчет отличной, конечно, погорячились. Не очень земля. Дерьмо, проще сказать: глина, камни и болота кусок. Зато свое. Взялся Семка ломить. Выворотил каменья, осушил болото, растаскал по полю торф и воняющий тухлятиной ил. С надсады едва не подох, неделю гордо на четвереньках ходил. Первую зиму жили в землянке, горя не знали, выплатили им на обустройство денег, сколь обещано было. На пять лет освободили Семена от всяких налогов – живи, радуйся, богатей. Ну а дальше дело пошло, поставили большую избу, посеяли хлеб, развели скотину и огород. О Москве больше не вспоминали, забыв барщину, помещиков, голод и нищету. Три года минуло от побега – и не заметили, Семка ни о чем не жалел. Аксинья была на сносях третий раз. К осени ждали сына, отцу и брату в подмогу.

Солнце потихонечку сваливалось за горизонт, с болот потянул пахнущий тиной и стоячей водой ветерок. С Семкиного надела просматривался лес, изгиб дороги, деревня, обнесенная тыном, соломенные крыши и вьющиеся печные дымки. С началом страды на тракте и опушке то и дело мелькали конные патрули. Новгородские разъезды сторожили пахарей, ограждали от любой нежданной беды. А со вчерашнего дня куда-то пропали. Семена это не напугало – после мытарств перестал он бояться и людей, и зверей. Топорик за поясом от разбойников, святой крест на груди от приблудного лешего иль мертвяка. Места вокруг обжитые, нечисть повыбита, поганые урочища выжжены, капища сатанинские стерты с земли. Ночами в камышах пели русалки. Из чащоб порой выходили робкие мавки, меняли дикий мед и целебные травы на железо и хлеб. Люди и нелюди учились жить мирно, стараясь не вспоминать пролитую бесконечными распрями кровь.

Семен оглянулся.