Чернее черного - Иван Александрович Белов

Позади ровными бороздами лежала вспаханная земля, длиннющие рассыпчатые отвалы, перевитые корнями травы. По свежему степенно вышагивали грачи, выхватывая черными клювами жуков и червей. Семен невольно залюбовался простором – плуг наскочил на невыбранный камень, дернулся ретивым козлом и пошел вбок. Ну ротозей!

– Ты чего, бать? – окликнул Ванятка, ведущий коня под уздцы.

– Загляделся на поле, – весело откликнулся Семен и выровнял борозду.

– Ты, бать, на дело больше смотри, – посоветовал сын, не по годам серьезный и рассудительный. Девять лет всего, а уже опора матери и отцу.

– Если только под ноги глазеть, башка враз закружится, упаду.

– А ты глазами, бать, коси.

– Как Манька, невеста твоя?

– Да не невеста она вовсе мне! – вспыхнул Ванятка. – Люди дурость плетут. Ну посидели вместе на заборе, я ей крысу дохлую показал.

– Если крысу показал, то жениться должон. Будешь ее учить, как глазами косить. Хотя чего ее учить, один в Казань, другой в Астрахань.

– Хватит, бать. – Ванятка обиженно засопел.

Семен расхохотался. Пегий вислогубый конь по имени Везунок шумно фыркнул, медленно переставляя по меже толстые мосластые ноги. Коня, как и все прочее, дала новгородская власть. Ну не то чтобы дала… ссудила на шесть лет с выплатой по полтине в год. Дороже в два раза, чем на рынке купить, но собирать полторы гривны придется два года, а без лошади на земле как без рук. Ведь не будешь на кошке пахать. Кошки, паскудины, сами заводятся, а лошади нет. На крыльцо плошку молока выставишь, сразу вьются десяток кошков. А овса сыпанешь, только воробьи-чирикалки налетят. Лошадь ничейная даже не подойдет. Пришлось согласиться на разбойный процент. Не сразу понял Семен, что Новгород мужиков сманивает не из человеколюбия и доброты. Соседи растолковали. Новгород всеми силами пытался избавиться от московского хлеба. Веками Новгород покупал зерно у соседа: своя земля, скудная и недородная, покрытая лесами и топями, давала сущие крохи. Богатела республика на пушнине, заморских товарах и янтаре, но какой толк в богатстве, если брюхо пустое? Чуть какая свара, Москва перекрывала хлебный подвоз, душа непокорный Новгород голодом. Было так в 1316-м, и 1440-м, и в 1570-м, и в другие многие годы. В страшное лето 1586-го, когда московские полки перешли границу, новгородские пятины вымерли на треть, в столице трупы было некому убирать, люди жрали людей. Помогал Ганзейский союз, но в Новгороде понимали – долго продолжаться так не могло. И тогда новоизбранный канцлер Иван Домогацкий издал «Хлебный эдикт». Отныне всякий крестьянин обретал свободу, получал землю, защиту и деньги. Знай работай, добывай, главное, северное золото – хлеб. На московские земли потянулись агенты, убеждать и сманивать крепостных мужиков. В 1619 году в Новгород утекли триста семей, в 1620-м – шестьсот, а в следующем – сразу тысячи полторы. В Москве всполошились, выставили кордоны, беглецов ловили и до полусмерти секли. Ничего не помогало. Новгород на требования выдачи беглых крестьян прикидывался невинным, искренне обижался на обвинения и грозился всенепременнейше допустить к себе для проверки московских сыскарей. Однажды и верно пустили, показали две деревни, населенные природными новгородцами, напоили сыскарей до беспамятства и отправили восвояси. Потом поговаривали, дескать, главный над теми сыскарями, думный дьяк Федоров, через пару месяцев неожиданно разбогател и купил терем на Неглинной в два этажа. Наследство получил, а может, клад на огороде нашел.

Дошли до края делянки, и Семен весело скомандовал:

– Отдых!

– Устал, бать? – Ванятка развернул Везунка.

– Есть чутка. – Семен рукавом утер пот, размазав пыль по лицу.

– Ты посиди, я попашу.

– Мал еще, – усмехнулся Семен. – Воды принеси, горло спеклось.

Раздосадованный Ванятка убежал к ракитам в тенек и вернулся с пузатым кувшином. Семен шумно напился, отфыркиваясь и проливая на грудь. Ух, хорошо!

Вернул кувшин сыну и увидел идущего к ним мужика. Афанасий Клыч, не последний в деревне человек, обошел поле, чтобы не вступить на распаханное, и сказал:

– Бог в помощь.

– Бог спасет! – отозвался Семен. Ванятка промолчал, не приученный лезть во взрослые разговоры.

– Заканчиваешь, Семен Кузьмич?

– Завтра, с божьей помощью, управимся, – отозвался Семен, немало удивленный уважительным обращением.

– Погодка какая, а? Почитай, с 1615-го такой теплыни не видели.

– Погодка что надо, – согласился Семен, гадая, чего понадобилось Клычу. Жучара знатный, без интереса в жизни не подойдет.

– Дождь к вечеру будет. – Афанасий кивнул за спину. Далеко к северу небо чернело косматыми тучами.

– Дождя надо, – не спорил Семен.

– Ты, Семен Кузьмич, помог бы мне допахать. Работник мой, Прошка, сукин сын, запил с утра, лыка не вяжет, а денечки вон какие стоят.

– Можно и помочь, – степенно кивнул Семен.

– Ты меня знаешь, не обижу, – сдвинул кустистые брови Клыч. – Хочешь, зерном, хочешь, деньгой. Харчей подкину на пахоту, сала фунта два. Уважь, Семен Кузьмич.

– Сколько осталось земли?

– Две десятины.

«Два, ну, три дня работы», – прикинул Семен. Алтын с десятины – добрая цена. Настюшке сарафан нарядный, жене иголок и бус, Ванятке сладкого петуха.

– По рукам, с послезавтрева и начнем.

– Вот спасибо, – расплылся улыбкой Клыч. – Я не забуду, завсегда отслужу. Новости слышал?

– Какие?

– Дозоры, видел, пропали?

– Видел.

– Возле Порошино банда объявилась, сплошь душегубцы-головорезы, а за главного у них натуральнейший вурдалак.

– Так уж и вурдалак, – усомнился Семен.

– Истинный крест. Мне ямщик знакомый сказал, а ему полковник один. Полковник разве будет брехать? Упырь атаманом в банде, людей, как кур, бьет и кровь тянет из жил. И звать его, дай бог памяти… Буркос или Барчула, хер его разбери, поганое имя, только вампирюге проклятому и чета. Шуточки, говорят, любит шутить. Две деревни пожгли, побили народ, никого не сжалели, даже малых детей. На Старом тракте разметали обоз, с купчишек кожу заживо сняли. Вот все дозоры туда и стянули, будут банду ловить.

Семен глянул на Ванятку. Сын слушал жадно, весь подавшись вперед и сжав кулаки. Глазенки горели. Знамое дело – представлял себя в погоне за бандой, в красном мундире, высокой шапке, с саблей в руке. Давно приметил Семен, не лежала к крестьянству у Ванятки душа. Работал исправно, слова не говорил, во всем помогал, но без задора, без огонька. Ванятка загорался, если через деревню проходили войска. А вместо сказок любил Ванятка отцовские байки про Куницынскую смуту, про жаркие сечи и про героев турецкой войны. Справившись с делами, убегал Ванятка за старый амбар и до темноты рубил палкой чертополох. Пройдет время, уйдет сын от хозяйства за славой и длинным рублем. Жене Семен ничего не сказал, бабе такое не объяснишь.

Семен с тревогой посмотрел на небеса, наливавшиеся пепельной чернотой. Вдали погромыхивало. Банды озоровали в округе, и прежде