Белая слива Хуаньхуань - Лю Ляньцзы

Перед внутренним взором проносились совсем свежие воспоминания: вот Чунь-эр запускает воздушного змея; вот мы шутим с ней о том, что она разбила ширму, играя в «Поймать семерку»; вот она восторженно хвастается, что в шестнадцать станет пинь; вот она с удовольствием поглощает сладости, которые я для нее приготовила, и смеется; а вот она говорит, что станет для моего малыша самой лучшей тетей на свете. Нефритовая подвеска, которую она ему подарила, все еще у меня, а ее самой уже нет…

Цзиньси, увидев, что мне поплохело, подбежала и подхватила меня под руку. Я никак не могла поверить в случившееся. И тут кто-то на улице сказал, что тело наложницы Фан велено перенести в зал Яньняньдянь. Эти слова, подобно кинжалу вонзились в мое сердце. Я закричала, оттолкнула Цзиньси и, громко рыдая, побежала наружу.

Служанка сразу поняла, что ей одной меня не остановить. Она что-то крикнула, но я ее уже не слышала. Я смогла добежать до входных дверей Инсиньтана, но тут дорогу мне преградил стоящий на коленях Сяо Юнь.

– Матушка! Матушка! Не надо туда ходить! – Он сам побледнел от испуга, но пытался меня образумить. – Император сказал, что вы беременны и вам не следует этого видеть. Вам не стоит ходить в Яньняньдянь. Матушка!

В этот момент подоспела Цзиньси. Она вцепилась в меня мертвой хваткой и закричала:

– Матушка, подумайте еще раз! Если вы туда пойдете, то только перепугаетесь. Вспомните о малыше, что растет у вас под сердцем. Поверьте, не надо вам этого видеть!

В тот момент все чувства притупились. Я ощущала лишь, как ночной ветер до боли царапал мне глаза и что все лицо было мокрым от слез. Меня взяли под руки и отвели во внутренние покои. Я лежала на кровати и беззвучно плакала, изо всех сил сжимая подвеску цвета овечьего жира. Это было все, что осталось у меня от Чунь-эр. Когда Сюаньлину донесли о моем состоянии, он тотчас же пришел меня успокаивать, а еще строго-настрого запретил выходить из дворца. Он тоже горевал, то и дело тяжело вздыхая. Я никак не могла уснуть, думая о том, что вообще не надо было идти запускать воздушных змеев, и точно не стоило разрешать Чунь-эр идти одной, а евнухов посылать следом. Сюаньлин ничего не смог сделать, поэтому вызвал придворного лекаря, чтобы тот прописал мне лекарство для спокойного сна.

Император пообещал, что устроит пышные похороны и посмертно присвоит Чунь ранг пинь, а саму церемонию проведут по тем же правилам, что и похороны для наложниц ранга гуйпинь.

С трудом успокоившись и собравшись с душевными силами, я вопреки уговорам императора отправилась в зал Яньняньдянь, чтобы нести дежурство у гроба погибшей подруги. Как только я вошла в зал, в глаза сразу бросились траурные белые ленты, которые колыхались от воздуха, а в нос ударил резкий запах благовоний и свечей. Несмотря на то что свечей было много, они все равно не могли разогнать густой мрак. Около гроба, приникнув к полу, рыдали служанки Чунь-эр. Время от времени они приподнимались и бросали в жаровню ритуальные деньги [145]. Чуть в стороне я заметила несколько наложниц, которые были ниже Чунь по рангу. Они сидели и плакали, не издавая ни звука.

Когда я увидела белоснежный полог над гробом, у меня защемило сердце и по щекам тут же побежали слезы. Я махнула наложницам рукой и сказала:

– Вы уже устали. Идите и отдохните.

На самом деле они даже не были знакомы с моей подругой. Все, что они к ней испытывали, – это зависть и негодование из-за того, что она в столь юном возрасте стала одной из любимиц императора. Эти наложницы были вынуждены дежурить у гроба и с нетерпением ждали момента, когда им можно будет уйти. Услышав мои слова, они вежливо поклонились и, как встревоженная стайка птиц, очень быстро исчезли.

Тело Чунь-эр покоилось под погребальным пологом. Подойдя, я заметила, что ее лицо распухло из-за воды, и поэтому на нем не осталось ни следа предсмертных страданий. Казалось, что она просто прилегла и спокойно спит.

Мучительная скорбь наполнила мое сердце. Я стиснула носовой платок и зарыдала в голос.

После наступления темноты вокруг Яньняньдяня воцарилась тишина, которую нарушали только тихие всхлипы служанок. Неожиданно одна из них подползла ко мне на коленях и, схватившись за полу халата, тихонько сказала:

– Матушка, прошу вас, заступитесь за нашу госпожу.

Я присмотрелась и поняла, что это Цуйюй, служанка, которую Чунь привезла из дома. Я жестом приказала ей подняться и спросила:

– О чем ты? Рассказывай по порядку.

Служанка не стала вставать. Оставшись на коленях, она огляделась по сторонам и, только убедившись, что рядом никого нет и на нас никто не смотрит, ответила:

– Разрешите доложить, матушка. Я знаю, что нашу госпожу убили!

Чунь умерла слишком внезапно, и мне тоже казалось это странным, но я решила предостеречь служанку:

– О таких вещах не шутят.

Цуйюй посмотрела на меня с обидой и негодованием, но тут же дважды ударилась лбом об пол и сказала:

– Наша юная госпожа с детства росла на берегу озера. Она умела плавать с пеленок. Она просто не могла утонуть! Для меня, ее служанки, смерть госпожи кажется очень странной и подозрительной.

Когда я только узнала о смерти Чунь-эр, мое сердце разрывалось от боли и я рыдала до головокружения. Мне понадобилось время, чтобы успокоиться, но теперь мой разум был ясен, и я начала осознавать, что слишком уж много странностей во внезапной смерти Чунь. Я допросила евнуха, который в тот день должен был за ней присмотреть, и он рассказал, что, подобрав сломанного змея, наложница Фан побежала так быстро, что он за ней не поспевал. Она скрылась за беседкой Чжичуньтин и пропала. Евнух повсюду ее искал, но никак не мог найти, а потом ее тело обнаружили в пруду Тайе.

Все посчитали, что она оступилась и упала в воду, но сейчас я начала сомневаться в сделанных выводах. Внезапно я вспомнила о странной фразе, которую в тот злополучный день произнесла цзеюй Цао, как будто бы желая меня предупредить. Огонек белой свечи вдруг заплясал, и тени на стене зашевелились вместе с ним. Сердце пропустило удар, а потом понеслось вскачь… Она что-то знала!

Возможно, она не просто так пришла в Шанлинь. Ее целью было заговорить меня, чтобы я не сразу заметила, что Чунь-эр долго нет.

Ненависть захлестнула меня с головой. Они отвлекли меня, чтобы я не могла ее спасти… Я могла бы