Молот шотландцев - Виктория Холт

class="p">Ей не терпелось увести Маргариту куда-нибудь, где они могли бы остаться наедине. Там она обняла это самое любимое из своих детей — возможно, в прошлом она была склонна отдавать предпочтение Эдуарду. Это было естественно, ведь он был старшим и сыном, но мать может быть ближе к дочери, и с тех самых пор, как Маргарита, будучи ребенком-невестой, пережила те испытания в Шотландии, юная королева шотландская уверилась, что ее родители всемогущи, а для Элеоноры Прованской не было ничего приятнее такого убеждения.

Она заключила дочь в объятия и внимательно ее осмотрела. Маргарита выглядела слишком хрупкой, к беспокойству матери.

— Дорогая моя, — сказала вдовствующая королева, — здешний климат все еще кажется тебе суровым?

— Я привыкаю. Детям он нравится.

— Твой отец постоянно беспокоился о тебе. Всякий раз, видя снег, он говорил: „Интересно, что творится к северу от границы и не страдает ли наше драгоценное дитя от холода“.

— Миледи-матушка, вы вечно слишком за нас тревожились.

— Я не могла быть до конца счастлива, пока не знала, что вы все здоровы и в безопасности, и я никогда не забуду то ужасное время.

— Все это в прошлом. Александр теперь истинный король. Никто не осмелится пойти ему наперекор.

— И он тебе хороший муж, моя дорогая?

— Лучше и быть не может. Он так похож на моего дорогого отца, как никто другой.

— Он был несравненным. Маргарита, я не могу описать тебе, как я страдаю.

— Знаю, знаю. Но он не хотел бы, чтобы мы предавались скорби. Он был бы счастлив, что Эдуард — такой прекрасный мужчина и что народ с ним, чего никогда не было…

— С вашим отцом? О, они были жестоки к нему. Такие злые… такие прижимистые…

— Будем радоваться, матушка, что они, кажется, забыли свои обиды. Будем надеяться, что больше не будет восстаний баронов. Люди всегда готовы вспомнить Симона де Монфора.

— Этого предателя!

— Он выступил против нашего отца, миледи, но не думаю, что он когда-либо хотел быть предателем. А его смерть при Ившеме была… ужасна. Я должна рассказать вам об одном странном случае. Незадолго до того, как я получила известия о возвращении Эдуарда и о том, что мы должны ехать на юг на коронацию, мы были в Кинлохлевене, на берегу реки Тей. Мы сидели в пиршественном зале, собравшиеся, как водится, говорили о своих подвигах и приключениях, но на меня нашла тоска, как бывало не раз после вести о смерти отца, и мне захотелось сбежать от их смеха и пустых разговоров.

Тут было упомянуто имя Симона де Монфора, и один из моих рыцарей, недавно прибывший из Англии, заговорил о битве при Ившеме, в которой он сражался, и похвастался, что нанес первый удар, убивший де Монфора. Я устала от всех этих разговоров, поднялась из-за стола и сказала, что пойду прогуляюсь вдоль реки. Мои придворные пошли со мной, и среди них был этот рыцарь. Они видели, что я подавлена, ибо разговор о Симоне де Монфоре напомнил мне об отце, и я все думала о том страшном дне, когда до меня дошла весть о его смерти. Я впала в такую тоску, что одна из моих фрейлин предложила затеять игры, чтобы поднять мне дух. Так они и сделали. Мужчины боролись, состязались в прыжках и лазании по деревьям. Их забавы были смешны, и я поймала себя на том, что смеюсь. Рыцарь, затронувший тему Симона де Монфора, оказался победителем в большинстве состязаний, и одна из моих фрейлин сказала, что я должна оказать ему знак одобрения, и я ответила, что отдам ему свою перчатку. Они захотели устроить церемонию. Он должен был подойти и взять ее у меня. Стоя рядом со мной, он посмотрел на свои перепачканные грязью руки, низко поклонился и сказал: «Милостивая леди, я не могу коснуться вашей руки в таком виде. Дозвольте мне подойти к реке и омыть руки». Я дозволила. Это была, видите ли, своего рода шуточная церемония. И когда он наклонился, чтобы омыть руки, я подала знак одной из фрейлин толкнуть его в реку. Она так и сделала, и все громко рассмеялись. Рыцарь обернулся, чтобы улыбнуться вместе с нами. «Что мне до того? — крикнул он. — Я умею плавать». Затем он принялся показывать нам, что в воде он так же искусен, как и на суше, и, отплывая от берега, выписывал всевозможные изящные фигуры. Мы рукоплескали, и я крикнула, что он напрашивается на новые награды. И тут внезапно что-то случилось. Казалось, будто невидимая рука взбаламутила воду, и образовался водоворот. Он дико вскрикнул и исчез. Его маленький паж, должно быть, решил, что хозяин зовет его, сбежал к реке и бросился в воду, поплыв к тому месту, где исчез его господин. Через мгновение он тоже скрылся из виду.

«Это игра, — сказала я. — Наш ловкий рыцарь пытается показать нам, какой он ловкий».

Мы ждали, посмеиваясь, каждую секунду ожидая увидеть, как он вынырнет и поплывет к берегу со своим маленьким пажом. Прошло немало времени, прежде чем мы осознали, что больше никогда их не увидим, и поняли, что наша невинная забава обернулась трагедией. Мы так и не нашли ни тела рыцаря, ни тела его пажа.

— Дитя мое, какая ужасная история! Что за водоворот вдруг появился в реке?

— Этого мы не знаем, миледи. Но я рассказываю вам это, чтобы вы знали, как народ — даже в Шотландии — помнит Симона де Монфора. Они говорили, что Небеса разгневались. Что де Монфор был святым, и это Небеса отомстили рыцарю за то, что он похвастался своим участием в убийстве.

— Всегда найдутся те, кто придает значение таким вещам. Де Монфор не был святым. Он был предателем, восставшим против вашего отца. Этого я ему никогда не прощу.

— Мне всегда нравилась моя тетя Элеонора. Думаю, она его нежно любила.

— Я хорошо помню ту свадьбу. Тайную. Ваш отец был в ярости, когда узнал, что Симон де Монфор женился на его сестре.

— Но он знал о венчании. Он присутствовал на нем.

— Лишь потому, что Симон соблазнил вашу тетю, и он счел, что при таких обстоятельствах это наилучший выход.

Маргарита посмотрела на мать. Это, конечно, было неправдой. Король Генрих согласился на брак, потому что сестра его уговорила, а позже, когда он увидел, какую бурю это вызвало, сделал вид,