Летоисчисление от Иоанна - Алексей Иванов

Косоглазого Серафима Кошкина приняли в опричники только неделю назад. И батюшка не отпускал, и матушка плакала, и с братом он подрался — но убежал из дома и теперь жил в Опричном дворце.

Сейчас, в чёрной рясе и в клобуке, Серафим стоял на службе в Успенском соборе рядом с самим Григорием Лукьянычем Скуратовым. Григорий Лукьяныч полюбил Серафима. А рядом — рукой подать — молился и сам государь. Было ради чего гневить отца с матерью.

Служба завершалась. Все устали. Серафим, крестя лоб, незаметно с трепетом поглядывал на Иоанна. Лик у царя от трудов был серым, очи налились кровью, персты дрожали. Тяжело было государю.

Серафим поглядывал и на митрополита, но с ненавистью. Это он, злобный поп, довёл царя до печалей. Рожа у попа мужицкая, глаза волчьи, лапа — не креститься, а младенчиков душить.

Митрополит закрыл книгу на аналое.

Толпа в соборе подалась вперёд под благословение.

Первым стоял государь, за ним — Григорий Лукьяныч, и уже третьим — Серафим. А любимчики государя — Басмановы, Грязной, Плещеев, Вассиан-расстрига — уже все вслед за Серафимом.

Но поп и не подумал о государе. Отвернувшись к иконам, поп молился, а государь смиренно ждал. Была бы Серафиму воля — он бы этому попу повернул башку назад за бороду, чтобы поп увидел царя.

— Отче… — тихо и слабо позвал Иоанн.

Филипп продолжал читать молитву, словно не услышал оклик Иоанна. Народ тихонько загомонил, поняв, что Филипп готовит вызов.

— Государь перед тобою, владыка, — негромко и спокойно напомнил попу Григорий Лукьяныч.

Поп продолжал смотреть на образ Спаса.

— Не туда смотришь! — не выдержал и прошипел Серафим.

Митрополит положил на грудь последний крест и тяжело развернулся. Грубое лицо митрополита совсем окаменело.

— Не вижу я государя! — нагло объявил поп и поглядел царю в глаза. — Не могу узнать его ни в одеждах этих, ни в делах царских!

— Опомнись, Филипушка! — печально предостерёг попа государь.

Сказал бы государь — Серафим через миг рвал бы горло попу.

Но поп и ухом не повёл на предостережение.

— Все мы смертны, Иван Васильевич! — звучно, на весь храм с амвона произнёс он. — Помнить надо о суде Божьем!

Вот — лжа от попа! Сам про суд Божий говорит, а к помазаннику Божьему — одно презрение. Кто первый-то забывает о Боге?

— Не время ты выбрал напоминать! — милосердно укорил Иоанн.

— Знаю, государь, — согласился Филипп, — да боюсь, не дашь ты мне другого времени!

Серафим увидел, что государь встрепенулся, отгоняя усталость.

— Оглянись, чего ты с державой творишь? — загремел Филипп. — Все мы под твоим законом ходим, а ты и Божьего закона над собой иметь не хочешь!

Филипп и сам не ведал, откуда у него берётся такое красноречие.

— Я здесь бескровную жертву приношу, а за алтарём людская кровь рекой льётся!

Храм слушал Филиппа в ангельской тишине.

— Ты сам за грехи у Господа прощения просишь, но других и без греха казнишь!

Вся Москва знала то, о чём говорил Филипп. Знали все, кто был в храме. Но не правда была нужна. Нужен был пример служения правде словом. Нужно было само слово — как граница между светом и тьмой.

Серафим всё слышал — и ничего не понимал. Он не желал знать никаких иных слов, кроме царских. А разве должны быть чьи-то иные слова?.. Серафим хищно следил только за движениями Филиппа — за руками его, за губами. А смысл речи попа был Серафиму не важен.

Иоанн распростёр руки, показывая на опричников вокруг себя.

— Лучше, владыка, тебе заодно с нами быть, чем с боярами-изменниками! — предупредил Иоанн.