Зови меня Яга - Ольга Шильцова

бросила ножик и с облегчением перевела дух. В глазах плескались слёзы, но ведьме негоже плакать, пусть и по добру молодцу. Я поняла, что случится, когда Иван рассказал, что поедет вместе с братьями к царю Афрону. Это внутреннее знание было странным, но я словно собственными глазами видела его изрубленное тело, гниющее на траве в чистом поле.

– Димитрий и Василий – твои братья? – спросила я его тогда, сама не зная, зачем. Иван тут же нахмурился:

– Откуда выведала?

– Отговорись! Беги, если надо, но не езди.

Мужикам только дай волю – посмеяться над чужими страхами. Он что-то пошутил по-доброму, но я прикрикнула:

– Довольно зубоскалить! Хоть в баньке на дорожку попарься! Сама тебя вымою.

Даже ответа дожидаться не стала, пошла топить печку. Иван натаскал воды, а потом сидел на крыльце, пока я не позвала его в баню. Белая кожа царевича, казалось, светилась в темноте. Мы оба молчали, словно совершалось какое-то таинство, но я видела, что мои прикосновения не оставили его равнодушным. Я скользнула мочалкой дальше, чем следовало, и он не выдержал, скрипнул зубами:

– Не покойника обмываешь!

– Вижу, – хмыкнула я. – Ложись, Иван-царевич. И не думай ни о чём.

Я решила полюбиться с ним в отчаянной попытке удержать, отговорить от поездки. И в ту же секунду поняла, что не в моих это силах. Тогда осталось только удовольствие – его в первую очередь, но и моё, потому что царевич был красив и сложен на славу, как полагается воину. Бабское сердце сладко екало, когда сильные руки приподнимали меня, как пушинку или прижимали к себе.

– Вернусь – в жены возьму, слышишь? – бормотал он, пока я ласкала его языком. Я только посмеивалась про себя. Чего не наговоришь в любовном угаре. Иван оказался трогательно нежным и будто неопытным, хотя точно уже задирал девкам подолы – в этом я не сомневалась. Упоительное, давно забытое чувство власти над мужчиной. А потом наваждение прошло.

– Ты глупостей-то не говори больше про женитьбу, – сказала я позже, лежа у него на груди. Правым ухом я слушала частое бухание сердца, не успевшего замедлить свой бег. Иван слегка отдышался и провел пальцами по моей спине:

– Мне царством не править, если согласишься – отчего нет?

– Найди царевну-красавицу и не возвращайся сюда больше. Нарожаете детей и будете жить долго и счастливо. Вот тебе моё последнее напутствие.

Иван тогда замолчал и отстранился. А на следующее утро уехал, попрощавшись тепло и шутливо, будто и не было ничего. Я долго шла рядом, держась рукой за путлище, а потом смотрела ему вслед и уверенность в том, что я вижу царевича в последний раз только крепла в душе.

Стоило Ивану уехать, мы поцапались с Соловьем – и в этом как раз не было ничего удивительного. С ним было не скучно, но другом я его никогда не считала. Думала, этот уйдёт молча, ан нет, зашёл всё-таки. Я как раз доставала горшок из печи.

– Попробую догнать Ивана. Его, значит, гибель ждёт? А меня? Предскажешь что, ведьма?

Поди пойми, издевается он или вправду верит, что я могу сказать что-то толковое. В конце концов, я пожала плечами:

– Не знаю. Разве что, вот. Держись подальше от стольного града Киева и от Ильи из Мурома. Гибели твоей не вижу, а вот в застенки угодить можешь, да зубов лишиться в придачу.

– И на том спасибо. Будь здорова, Яга.

– Прощай, Соловей.

На душе снова разлилась тоска, и я пошла вывесить черепа на тропе. За лето приучила потихоньку местный люд, чтобы не беспокоили, если увидят черепа на столбах. Чтобы не смели идти дальше и стучаться во двор, или, тем паче, в избу. Мне нужно было побыть одной. И сходить в лес. Там я чувствовала себя лучше. А человеческие жизни казались маленькими, жалкими и несущественными, вроде муравьиных. Что царевича, что крестьянина, Бог с ними обоими.

Глава 10

В середине августа надо быть совсем уж никчемным человеком, чтобы не найти грибов в лесу. Я же знала несколько проверенных мест, да и год выдался грибной. Проблема была другая – дотащить добычу до дома, да заготовить впрок. Я солила грибы в бочке с чесноком, укропом и корешками петрушки, сушила белые на печке, а самые крошечные красноголовики жарила с луком и ела с тушеной капустой, отчаянно скучая по вкусу картошки. Картофель, рис, помидоры – местные люди ничего не знали о подобной пище. Хуже всего было отсутствие чая и кофе. Цикорий, ягодные морсы и бесконечные травяные сборы пришлись мне по вкусу. И к хлебному квасу я уже привыкла. Но иногда мне нравилось представлять сладкий кофе с корицей – я почти чувствовала его запах.

Прихлопнув особенно отважного комара, я поправила лямки берестяного короба и зашагала дальше по мягкому мху. В голову упорно лезли мысли про русские сказки. Правда ли я встречаю их будущих персонажей, или это всего лишь совпадение распространенных имен? Хорошо хоть, у меня не костяная нога! «Пока», – с беспокойством поправила я сама себя, споткнувшись о корень.

Сказки завораживали меня с детства. Сейчас, будучи взрослой, я любила искать в них закономерности. Одинаковые сюжеты у разных народов и такую разную мораль. Тюркские народы воспевают веселого хитреца и обманщика Ходжу Насреддина. Китайцы в своих сказках награждают добродетель, европейцы – трудолюбие. А у нас что, колобок и репка?

Я присела перед целым семейством подосиновиков, аккуратно выкручивая грибочки. Нож был слишком ценным предметом, чтобы рисковать потерять его в лесу. «Они все добрые», – внезапно поняла я про наших национальных героев. Емеля отпустил щуку. Иван-дурак медведя спас, собаку бездомную накормил, всего и не упомнишь. Я вертела крепкий подосиновичек в руке и продолжала размышлять, как будто поняла что-то важное. В сказке даже когда последнее отдаешь – в итоге всё возвращается стократ. На то она и сказка. И Ивану-царевичу помогли Кощея победить: звери, которых он пожалел, поймали за него и зайца, и утку, и яйцо достали из синего моря. «Ох, Иван», – вздохнула я горько. – «Этот может и собственных убийц простить, подними его в самом деле живая вода».

– Здравствуй, ведьма, – я вздрогнула всем телом, услышав незнакомый голос, и подняла голову. «Охотник, должно быть», – промелькнула мысль при виде высокого худощавого мужчины. В одежде из кожи и замши, с красным платком на голове, повязанным на манер банданы, он выглядел странно, хотя мне ли об этом судить.

– И тебе доброго дня, – осторожно ответила я, выпрямляясь. Он молчал, но и я не стремилась продолжать разговор. Пусть сам скажет, что ему надо. Если бы он обратился ко мне иначе, можно было надеяться, что случайно наткнулся. А так – явно знает, кто я.

– Ты предсказываешь людям, – прозвучал то ли вопрос, то ли утверждение. Холодные серые глаза смотрели не мигая.

– Кто ты такой? – вопрос на вопрос, старая уловка, но плевать на этикет. Что-то странное было в этом незнакомце, от чего хотелось оказаться в своей избе, да с запертой накрепко дверью. Он слегка склонил голову набок и пожал плечами:

– Люди зовут меня Птицелов.

Ничего не приходило на ум. Скорее всего, это просто его ремесло.

– Расскажи, что меня ждёт, – настойчиво попросил мужчина. Усилием воли я отвела от него взгляд и отрезала:

– Нет!

Домой, домой. Я подхватила свой короб и зашагала по знакомой тропинке, не оборачиваясь и не разрешая себе перейти на бег. Идти и дышать, идти и дышать. Поднялся ветер, и лес шумел, заглушая стук моего сердца. Он ждал меня во дворе. Старый серый гусак, мой любимец, ластился к Птицелову точно котенок, вместо того чтобы прогнать незнакомца шипением, ударами клюва и щипками.

– Ты берёшь с людей плату за ворожбу. Я забыл, – спокойно сказал Птицелов, словно наш разговор и не прерывался. – Чего ты хочешь?

– Как ты это сделал? – жалобно спросила я, указывая на гусака.

– Птицы любят меня. И слушаются, что бы я ни приказал.

– Ну да, конечно! – не удержавшись, фыркнула я. – Надеюсь только, что Серый Вожак не отравлен. Глупый фокус.