Том 1. Усомнившийся Макар - Андрей Платонович Платонов

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

о суете несущественной

Город. Што он такое?

Шли-шли люди, великие тыщи, шли по немаловажному делу, уморились, стали на горе – реки текут тихие, вечереет в степи; опустились на землю люди, положили сумки и позаснули, как сурки…

Поднялись и забыли куда шли, сном изошла тревога, которая вела их по дорогам земли.

Встали, как родились, – ничего никому не ведомо.

И силу телес люди направили в тщету своего ублаготворения.

Животами оправились и размножились, как моль.

Шел Иван с Каспийской Невестой по улице и думал о городах – больших и малых.

Играла музыка в высоком доме. Остановился Иван, и сердце в нем остановилось. Кто это так плачет и тоскует там так хорошо? У кого голос такой? Если звезды заговорят, то у них только будут такие слова. Песнь – это теснота душ.

А такой песни Иван еще не слыхал. И ему захотелось сделать такое, чего никогда не было. Самому пропеть такую песнь, чтобы люди побросали все дела свои, всех жен своих и все имущество, и сбежались слушать, и так заслушались бы, что есть-пить, размножаться и драться позабыли бы.

Постояли-постояли Иван с Невестой и пошли дальше. Потемнело уже. Огни по улицам зажглись, и свет их не давал копоти.

Люди толклись кругом, гнала их вперед и назад некая могучая сила.

Повозки неслись по мостовой, а один толстый большой человек сидел на корточках у дома, где должен быть завалинок, и ел землянику-ягоду, и крякал и чмокал от ублаготворения.

Иван постучал в дверь соседнего не очень большого и неблаговидного дома. Отворила женщина, молодая и благоухающая травами.

– Вы что, дорогие мои?

– Переночевать можно?

– Переночевать?.. Вам негде ночевать? Я не знаю… Вот папа скоро придет… Вы подождите. Входите сюда.

Иван с Невестой вошли. Сели на мягкую скамейку. Кругом – мебель и неизвестные вещи, которые не нужны человеку.

Женщина оказалась девушкой и села читать книжку. Иван спросил ее:

– Ты што читаешь?

– Стихотворение Лермонтова. Вы их читали?

– Нет, – ответил Иван. – Дай-ка я погляжу. Иван полистовал и прочел:

В небе ходят без следа

Облаков неуловимых

Волокнистые стада.

Иван встал на ноги и начал читать. Потом сел, поглядел на всех заплаканными глазами и отдал книжку.

Пришел отец этой девушки. Похож на мужика и в сапогах.

– Эт што за жлоборатория? Вам чего?..

– Нам на ночевку, – сказал Иван.

– На ночевку вам! Што тут, ночлежный дом, што ль? Откуда сами?..

– Суржинские мы.

Подошла к отцу сама барышня.

– Пускай, пап, остаются. Они хорошие.

– А если што пропадет, ты отвечать будешь? Дыня-голова, обалдела, што ль? Вшей тут плодить?..

Наконец-таки отец умилостивился:

– Ну, пущай в передней ляжут и глаза мне не мозолят.

Ночь нашла тучей. Тихо и беспросветно. Иван с Каспийской Невестой лежали рядом на попонке. Невеста спала. Иван дремал. И тихо из комнаты забубнил голос хозяина, как будто закапала вода.

Иван прислушался. Отец девушки читал. Тикали часы, и капали слова:

«О земле и о душах тварей, населяющих ее. Сочинение Иоганна Пулкова.

Ты жил, жрал, жадствовал и был скудоумен. Взял жену и истек плотью. Рожден был ребенок, светел и наг, как травинка в лихую осень. Ветер трепетал по земле, червь полз в почве, холод скрежетал, и день кратчал.

Ребенок твой рос и исполнялся мразью и тщетой зверствующего мира. А ты благосклонен был к нему и стихал душою у глаз его. Злобствующая, зверья и охальничья душа твоя утихомиривалась, и окаянство твое гибло.

И вырос и возмужал ребенок. Стал человек, падкий до сладостей, отвращающий взоры от Великого и Невозможного, взыскуя которых только и подобает истощиться всякой чистой и истинной человечьей душе. Но ребенок стал мужем, ушел к женщине и излучил в нее всю душевную звездообразующую силу. Стал злобен, мудр мудростью всех жрущих и множащихся и так погиб навеки для ожидавших его вышних звезд. Они стали томиться по другому.

Но другой был хуже и еще тоще душою – не родился совсем.

И ты, как звезда, томился о ребенке и ожидал от него чуда и исполнения того, что погибло в тебе в юности от прикосновения к женщине.

Ты стал древним от годов и от засыпающей смертью плоти. Ты опять один и пуст надеждами, как перед нарождением в мир сей натуральный…»

Часы вдруг перестали тикать, и Иван заснул до утра напролет.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ,

в коей Иван знакомится с разным лядащим людом

Солнце в городе – пасмурное, слеповатое и вроде с насмороком – золотым песком лучей не шваркает оно из утра по окнам: застревают лучи в плотных тучах гари и копоти. А шлепает изредка солнце грязные и лысые пятерики о камень, об крыши. И пятерики эти тусклы и не так ласковы. Они утром не разбудили Ивана, не разбудили и Каспийской Невесты.

Разбудило их другое – хихиканье и сюсюканье за дверью из коридора.

Иван прислушался. Разговоры за дверью:

– Хи, хи, хи, а бабеночка-то у него – хи, хи! – хорошенькая, мяконькая да сдобненькая…

– А грудка-то, папенька, грудка-то у нее, как две просфорочки… Ах, ах, ах!

– Пшел вон, чертенок, дай-ка я загляну разок!

– Загляни, папенька!..

Иван вслух подумал:

– Ишь, черти, какие похабные люди оказались, а? Отец и сынок.

И быстро вскочив, он толкнул дверь пинком. Раздался стон и ох:

– О-о-ох, ч-черт.

Папенька гладил рукою лоб, на лбу вздувалась красная шишка.

– Ах ты старый развратник! – захохотал на него Иван. – В щелочку подглядывал? Все у вас в городу такие, ай ты один?

– Все, дяденька, – ответил за отца сынок, оказавшийся верзилой лет семнадцати-девятнадцати.

– Что ж вы, городские люди, в бабе одну бабу видите, а? Человека в ей нету, по-вашему?

– А что ж? Баба – существо дешевое, разумом тощая…

Иван поглядел на Невесту – стоит, не ответит. Богатая душа, немое гордое сердце. Вышел Иван с ней на улицу.

Осеннее солнце нагнетало силу в землю – и земля шевелилась, и шевелилось все, что живет на коже у ней: селения и города всякие.

Человек, как арбуз, – ночью растет, а днем спеет. Ночью из тела вся усталь выкипает и из живота втекает в мозг и в сердце питательная сила, бывшая хлебом, полем и солнцем.

Шли-шли Иван с Каспийской Невестой. Есть охота взяла – сели на каменные порожки, чтоб животы не растрясать зря.

Подошел к ним человек. Высокий, худой и сумрачный весь. Стал против Невесты и говорит как бы сам себе: