Фрамлейский приход - Энтони Троллоп

Во все время семейного ликования архидьякона держали на вторых ролях и не особо допускали до свободных бесед с высоко вознесшейся дочерью. Надо отдать ему должное – он отказался участвовать в триумфальных разъездах по Барчестерским краям. Он поцеловал и благословил дочь, велел ей любить мужа и быть хорошей женой, однако в ее случае такие наставления казались неуместными и почти вульгарными, раз уж она превосходно исполнила свой долг и добыла себе маркиза. Девушке, которая собралась замуж за младшего священника или начинающего барристера, уместно напомнить обязанности положения, определенного ей Богом, однако представлялось чуть ли не дерзостью отечески поучать будущую маркизу.

– Думаю, у тебя нет ни малейших причин опасаться за ее поведение, – сказала миссис Грантли, – учитывая, как она вела себя до сих пор.

– Она всегда была хорошей девочкой, – ответил архидьякон, – однако на новом месте у нее будет очень много искушений.

– Она будет прекрасно вести себя на любом месте, – тщеславно объявила миссис Грантли.

И все равно даже архидьякон ступал теперь по Барчестеру чуть более горделивой походкой. Некогда – в последние годы жизни своего отца – он был первым человеком в соборной ограде. Настоятель был стар и слаб, а доктор Грантли обладал практически епископской властью. Однако с тех пор все изменилось. Назначили нового, враждебного ему епископа. Нынешний настоятель был доктору Грантли не только другом, но и свояком, и тем не менее с его появлением влияние архидьякона ослабело; певчие уже не ловили каждое его слово, а младшие каноники при встречах в барчестерских церковных кругах улыбались в ответ на его улыбку менее подобострастно. С известием о помолвке Гризельды ему вернулась прежняя значимость. В глазах многих архидьякон – тесть маркиза был не ниже епископа. Доктор Грантли не говорил о новых родственных связях ни с кем, кроме настоятеля, но помнил про них и ощущал вокруг своей головы отблески их славы.

Однако миссис Грантли двигалась в нескончаемой процессии рукоплесканий. Не следует думать, будто она все время говорила с друзьями и соседями о лорде Дубелло и маркизе: ей хватало ума придерживать язык. С объявления о помолвке миссис Грантли почти не упоминала фамилию Хартлтоп за пределами домашнего круга. Но она с удивительной даже для себя легкостью вступила в роль влиятельной дамы. Она наносила утренние визиты так, будто считала своей обязанностью быть любезной с мелкопоместным дворянством. Она изумила свою сестру, жену настоятеля, величавой простотой манер, а к миссис Прауди была так снисходительна, что чуть не сразила ее насмерть.

«Я с ней еще поквитаюсь», – сказала себе миссис Прауди, которая со времени известия о помолвке Гризельды выяснила различные крайне неприглядные обстоятельства, касающиеся семейства Хартлтоп.

Сама Гризельда в процессиях исполняла роль восточного божка. Она принимала ласки матери, улыбалась, когда та расточала ей хвалы, но, очевидно, глубоко прятала свое торжество. Ни с кем она не обсуждала свою помолвку и насмерть обидела старушку-экономку, не пожелав говорить о будущем хозяйстве в доме супруга. С тетей, миссис Эйрбин, которая изо всех сил пыталась вызвать ее на сердечный разговор, она была совершенно бесстрастна. «Да, тетя, конечно», или «Я подумаю об этом, тетя Элинор», или «Конечно, я так и сделаю, если лорд Дубелло пожелает». Ничего другого от Гризельды было не добиться, и после полудюжины безуспешных попыток миссис Эйрбин от нее отступилась.

Однако оставался вопрос нарядов – свадебного приданого! Ехидные люди говорят, что человека делает портной. Будь я из их числа, я бы уверенно сказал, что невесту делает модистка. Приданое служит рубежом между двумя стадиями женской жизни – девичеством и замужеством. Без него невеста едва ли была бы невестой. Девушка, выходящая замуж без заранее изготовленных туалетов, вошла бы в новое состояние без всякой разделительной линии. Вступив в обладание предсвадебным великолепием, она делается невестой, когда же приходит время уложить его в сундуки, становится женой.

При обсуждении этого предмета с Гризельды совершенно слетало ее бесстрастие. Она трудилась прилежно, неторопливо, почти торжественно, как будто грешно подходить к такому делу со спешкой. Даже мать была поражена величием ее замыслов и глубиной теорий. Не следует думать, будто Гризельда сразу приступила к квинтэссенции своего положения, внешнему покрову кивота – сиречь подвенечному платью. Как великий поэт шаг за шагом проникается вдохновением для кульминации своей эпической поэмы, так Гризельда медленно приближалась к священной земле, где воссядет со своим синклитом, дабы обсудить характер, фасон, крой, колорит и отделку будущего грандиозного облачения. О нет, прежде надлежало сделать многое другое; и как уже упомянутый мною поэт сперва взывает к музе, затем постепенно выводит на сцену мелкие события, так и Гризельда со священным жаром прибегла к помощи матери, а затем составила список белья, которому предстояло стать фундаментом для зримой роскоши ее приданого.

Деньги препятствием не были. Мы все знаем, что это значит, и часто, слыша такие слова, понимаем, что показного блеска рассчитывают достичь как можно более дешевой ценой. Однако в данном случае деньги препятствием не были – во всяком случае, такие деньги, которые можно потратить на женскую одежду, исключая драгоценности. Касательно бриллиантов и тому подобного архидьякон сразу объявил, что возьмет дело в свои руки – разве что лорд Дубелло или кто-нибудь еще с хартлтопской стороны захочет поучаствовать в выборе. Миссис Грантли это вовсе не огорчило. Как женщина разумная, она боялась подвергать себя опасному искушению ювелирных лавок. Но во всем, относящемся до шелков и атласов – в вопросе французских шляпок, муслина, бархата, амазонок, искусственных цветов, сеточек на голову, эмалевых пряжек, золотого шитья и механических нижних юбок, а равно туфель, перчаток, корсетов, чулок, белья, фланели и ситца, – деньги, в разумных пределах, препятствия не составляли. Посему Гризельда Грантли приступила к трудам с прилежанием и похвальным упорством.

– Надеюсь, она будет счастлива, – сказала сестре миссис Эйрбин, когда они вместе сидели в гостиной настоятельского дома.

– Да я в этом уверена. Из-за чего бы ей быть несчастной? – ответила мать.

– Не из-за чего, конечно, но просто в глазах света она поднимается на ступень много выше собственной, так что невольно за нее волнуешься.

– Я бы сильнее волновалась, если бы она выходила за бедняка, – заметила миссис Грантли. – Мне всегда казалось, что Гризельда создана для высокого положения. Ты видела, как спокойно она это восприняла, как будто так ей и положено по праву. На мой взгляд, нет опасности, что новое положение вскружит ей голову, если ты об этом.

– Я думала скорее о ее сердце, – проговорила миссис Эйрбин.

– Она не согласилась бы выйти за