Семь процентов хаоса - Эллен О'Кловер

Деклан издал звук, похожий на свист ветра в оконной щели, и прижал меня к себе. Это ужасно, но в тот момент я подумала, что подобрала правильные слова. Друзья Деклана заржали.

– Мы больше не дети, ясно? – Это было излишне резко, но все вокруг смеялись, а Миллер смотрел прямо на меня, и я уже не могла остановиться. – Оставь нас в покое.

Деклан провел большим пальцем по моему бедру.

– Бери свои сказки и иди, чувак.

Миллер даже не вздрогнул – он просто смотрел на меня. Зная его, я понимала: он ждет, что я скажу еще что-нибудь. Я и должна была сказать. Конечно, должна. Но вместо этого я сделала глоток пива и повернулась в руках Деклана так, что мы оказались лицом друг к другу.

Когда я мгновение спустя обернулась, Миллера уже не было.

К тому времени, когда банка с пивом наполовину опустела, друзья Деклана разбрелись кто куда, а мы остались, забившись в нишу в холле за гостиной. Поцелуи оказались совсем не такие, как я ожидала. Я-то представляла себе что-то хрустально-звонкое, а было теплое, мокрое и сырое, оно мешало вздохнуть. Деклан был гораздо крупнее меня, и, следуя за ним к спальне в дальней части дома, я чувствовала, что мне оставили только один вариант – подчиниться.

Дверь спальни еще не закрылась, а он уже просунул руку мне за пояс юбки и поддел пальцами резинку трусов. Я дернулась, как от укуса ужа, и Деклан рассмеялся, тяжело дыша мне в ухо.

– Спокойнее, – проговорил он.

Это слово подействовало на меня как ушат холодной воды.

– Перестань, – попросила я, но он не остановился.

Его пальцы дернули вниз молнию на юбке, этот звук показался мне пронзительным и резким, как вспышка света в темноте. Я сказала громче:

– Прекрати.

Но он меня словно не слышал, или не хотел слышать, или не слушал. Я взвизгнула, как раненый зверек, чувствуя себя маленькой и припертой к двери. Деклан навалился сверху, и дверная ручка вдавилась мне в спину. Я торопливо нащупала ее и дернула, задыхаясь под его весом.

Дверь распахнулась, и я вывалилась в холл спиной вперед, а Деклан, ослепленный ярким светом, ошалело захлопал глазами.

У стены возле туалета стояли трое ребят. Они вскинули головы, забыв про разговор. Я, задыхаясь, торопливо подтянула и застегнула юбку. Мое лицо пылало, как раскаленное солнце.

Отскочив подальше, я увидела, как Деклан поднял руки ладонями вперед. Руки, которые казались мне такими красивыми. Было понятно, что этим жестом он показывает уставившимся на нас людям: «Смотрите, я до нее даже не дотрагиваюсь! Я ей ничего не сделал».

Когда я выбежала наконец на лужайку, глотая морозный ночной воздух, велосипеда Миллера там не было. Несмотря на свой поступок, я не могла поверить, что он бросил меня одну. Мой велосипед одиноко лежал у дальнего края подъездной дорожки, и его заднее колесо слабо крутилось от ветра. Мне удалось добраться до дома только потому, что я прожила в Свитчбэк-Ридж всю свою жизнь и могла найти дорогу даже вслепую.

На следующий день, когда пивное марево рассеялось, оставив после себя пересохший рот и головную боль, я попыталась позвонить Миллеру, но он не ответил. Я умирала от стыда, готова была сотни раз просить прощения и одновременно хотела наорать на него за то, что он меня бросил. До сих пор мне еще не приходилось делать что-либо без него, и я не понимала, как вернуться в свою жизнь после того, что случилось ночью, – одной.

Я звонила, а он не отвечал. И ни разу не ответил с тех пор.

С Декланом мы после той ночи больше не общались. В гончарном классе он пересел на другое место, а вскоре окончил школу и навсегда исчез из Свитчбэк-Ридж и из моей жизни. И все равно он находился рядом слишком долго. Я отдала юбку, в которой ходила на вечеринку, – это была моя лучшая юбка, – потому что при виде ее сразу вспоминала его пальцы на молнии. Я никому не рассказала о происшествии: ни папе, ни Марен. Мне самой трудно было в это поверить.

Когда осенью мы снова пришли в школу, оказалось, что Миллер вымахал до метра восьмидесяти, раздался в плечах, окреп. Это был уже не мой Миллер, во всех смыслах.

Теперь у меня осталась только Марен. Мы и раньше дружили, но после ухода Миллера стали неразлучны. «У меня никогда не получалось стать твоей лучшей подругой, – проговорила Марен, когда мы перешли в десятый класс и я наконец-то рассказала ей о том, что произошло между нами в тот вечер. – Это место было занято Миллером». Честно говоря, я и тогда в любой момент пустила бы его обратно.

Там, где раньше в моей жизни был он, теперь зияла пустота, вроде голого участка земли в лесу, где веками стояло что-то очень тяжелое, а потом это что-то убрали. Там ничего не растет – просто по привычке. Вот и я оставила место для Миллера. Не сдвинула бревно, к которому он обычно прислонял свой велосипед, не прикоснулась к колоде карт, которую он забыл у нас в гостиной. Каждые полгода я рылась в ящике своего стола, чтобы найти одну из раций, по которым мы с Миллером переговаривались с семи лет, и вставить в нее новые батарейки – на случай, если она оживет и снова заговорит его голосом.

Но рация не оживала, время шло, и я все больше ожесточалась. Мы стали десятиклассниками, потом перешли в одиннадцатый класс, прошло два года, два с половиной, почти три. Но Миллер решительно вырезал меня из своей жизни – судя по всему, это далось ему очень легко. А я была слишком гордой, слишком рассерженной, слишком… еще какой-то, чтобы не возненавидеть его в ответ.

– Мы просто разошлись, – объяснила я папе. – Так бывает. Рано или поздно это должно было случиться.

Мы с Марен возвращаемся с «ПАКС»-вечеринки практически в полном молчании. Сейчас самое ужасное время для вождения, когда заходящее солнце окрашивает все в пылающий оранжевый цвет. Я думаю о том, что говорила в понедельник Эвелин: мы завоюем «Селеритас», если я найду свою любовь. А также обо всем, что случилось за эту неделю. О том, как группа маркетинга делала меня лицом кампании – поднимала количество моих публикаций в соцсетях, вставляла рекламу «ПАКС» во все мои профили. И о том, что подобранный приложением партнер должен стать моим парнем на целых шесть месяцев и вместе со мной раскрутить эту историю.

Я-то надеялась, что наша взаимная симпатия будет хотя бы отчасти искренней. Может, мы и не влюбимся по уши, но понравимся друг другу. Но нет, это было бы ложью, а Миллер не станет лгать. Никогда, ни за что не станет лгать ради меня.

– У нас есть два варианта, – сказала Эвелин после того, как завела меня и Марен в конференц-зал и вытянула из нас правду. Не всю, конечно; я обрисовала нашу с Миллером историю лишь в общих чертах: мы вместе росли, я его обидела, он меня бросил, и теперь мы друг для друга хуже чем никто. – Можно либо подделать данные и найти тебе другого партнера, либо заинтересовать Алистера Миллера.

Подделать предсказание алгоритма было выше моих сил: если мы сейчас пересечем эту черту, то потом уже ничего не исправим. «И, кроме того, – шептал мне внутренний голос, – алгоритм ведь работает. В том-то и суть». Да, эту правду принять оказалось сложнее всего, но результат был вычислен на основании Вериных и моих собственных знаний, на основании информации о человеческом поведении, почерпнутой мною за лето: моей парой являлся Миллер. Мы были созданы друг для друга, так сказал алгоритм. И если я верила в то, что алгоритм работает, что ж… Значит, так оно и было, нравилось мне это или нет.

Я сказала