Гамбит дождября - Андрей Люмнов

А в первый же дождябрь тут случился аншлаг. Или, как сейчас говорят, солдаут. Дядька-бизнесмен ездил на заключение срочной сделки и попал под ливень, машина застряла, и он пришёл на свет в окнах... Девочка-художница ехала домой на каникулы, родных повидать и на природе себе пленэры устраивать. На велосипеде с электрички ехала... Муж с женой ехали посмотреть дачу, которая досталась жене в наследство. Не доехали. Много и часто ругались; именно они и положили традицию номера «для тех, кто давно в браке». Дальнобойщик возвращался порожняком из рейса и увяз. Ехал бы гружёный — мог и проскочить.

Бабушка. С этой вообще смешно. Ехала в санаторий на автобусе. Автобус в пути сломался. Пока шофёр чинил, она пошла в кустики по нужде. А чтоб никто не видел, она отошла подальше. Да настолько подальше, что к моему «санаторию» и вышла. Вкусные пирожки нам пекла и благодарила потом. Говорит, что отдохнула лучше, чем в санатории, — как домой вернулась, в детство. Мотоциклист ехал отца навестить. А потом ещё девушка приехала, самой последней. Такая же отчаянная, как ты. Тоже психолог, кстати. Возвращалась с конференции, сама за рулём, кабриолет. И тут ливень.

— Это её платье?

— Нет, платье Лизы, художницы. Психологиня, кстати, тоже с флирта начала. Профессиональное это у вас, что ли? Но я сразу ей объяснил, что в изменах не участвую, и она не настаивала.

— В изменах?

— Так обручальное кольцо на пальце. Да и мужа в разговоре она постоянно упоминала.

— То есть ты принципиально отшиваешь психологов?

— Я не буду участвовать в измене. А если ты будешь перебивать, то и рассказывать не буду.

— Молчу и внемлю.

— Можешь считать это травмирующим опытом, ну, я про измену своей жены, но я сам никогда не изменял и даже мыслей таких не было. Я считаю, что единственное правило в этой жизни — это не делать другим того, чего не хотел бы себе. Я бы не хотел, чтобы моя жена спала с другими мужчинами. Поэтому и я с чужими жёнами не сплю.

А Лиза... Она, кстати, нисколько не тосковала по тому, что на улицу не может выйти и заперта тут со всеми дождём. Ходила, рисовала эскизы. Виды из окна зарисовывала. Что-то из своих фантазий рисовала. А потом решила попрактиковаться в портретах и стала писать меня. Рисовала меня за шахматами. А потом у неё затекла спина от долгого стояния за этюдником, и я на руках отнёс её в номер. Она попросила сделать ей массаж. Ну, я аккуратно раздел её, размял ей поясницу. Как смог, конечно, — я на курсы массажа не ходил никогда. А она, видимо, ходила на курсы по соблазнению. Потому что проснулись мы вместе, и как всё произошло, я сам не понял. Просто она повернулась и посмотрела на меня. Призывно, как мне показалось. Я её поцеловал. Ну, а дальше всё само получилось — я тогда был на девять лет моложе и полгода без женщины, а она уже раздетая и в удобной позиции.

Утром долго разговаривали. Сказала, что с первого дня в меня влюбилась, но стеснялась своих чувств. Что с ней никогда такого не было. И прочие эти девочковые кружева словесные. А уже к обеду дождь закончился, стало просыхать, постояльцы стали разъезжаться...

Психологиня, кстати, за обедом сразу всё поняла и подмигивала. А потом на ухо сказала, что хотела бы попробовать «тройничок».

— А ты?

— Послал её прямым текстом. Она сразу расплатилась и уехала. А мы с Лизой ещё две ночи провели тут вдвоём. Она пообещала заехать ко мне на обратном пути в город. И платьё своё оставила, чтобы вернуться. На этом самом платье мы с ней первый раз и... Да и не раз, на самом деле.

— И не вернулась?

— Вернулась. Только не одна. С мужем. Оказывается, жених всё это время в деревне ждал. А за этот год накопил на свадьбу, и сразу и поженились. Едут теперь в город, он работу найдёт, они квартиру снимут. На первое время деньги есть — на свадьбу надарили. Всё мне рассказывал, какая она у него неземная, нежная, верная. Надо было ему рассказать, что она не только нежной может быть, но и очень даже плотоядной. Сдержался, дурак. До сих пор себя корю. Ведь вряд ли она изменилась. Рога у парня ветвистые уже. А мог бы на корню их спилить и нашёл бы он себе верную и деревенскую.

— А зачем она заехала, если платье не забрала?

— Ты скажи, как женщина и как психолог. То ли похвастаться, то ли побольнее мне сделать, то ли действительно ночлег на одну ночь нужен был, а потом в раж вошла. Наверное, так и было. Потому что кричала она ночами как будто нарочито громко. У нас с ней всё было тихо, но ярко, даже наедине. Именно они и были первыми новобрачными в номере с ванной.

— А платье-то зачем сохранил? Сжёг бы. Ну или хотя бы выкинул.

— Оставил как напоминание о женском коварстве.

— И тут я его нашла и надела. А потом демонстративно сняла и, виляя бёдрами, удалилась... Я-то думала, что это будет красиво, сексапильно. Прости меня.

— Мне не за что тебя прощать — ты ничего не знала.

— Можно я тебя обниму? Просто дружеские обнимашки.

— Конечно можно, если только обнимашки.

Они одновременно встали с кроватей и шагнули друг к другу. Она смотрела в его глаза и не ждала поцелуя. Ей нравилось разглядывать узоры на радужке его глаз.

Четвёртое дождября

Набат будильника взорвал тишину утра. Шесть утра. Артём открыл глаза. Жёлтый шелк халата Марины в полумраке — она спала поверх одеяла, на боку, лицом к нему, одна рука под щекой, вторая вдоль тела, слегка раскрывая халат. Он вспомнил их вчерашние обнимашки. Её, мягкую и тёплую. Запах её волос. Ничего не было в том. Но она попросила разрешения присесть на его кровать и гладила его волосы, пока он не уснул. Ему было приятно, и он не хотел засыпать. Но быстро уснул.

Он осторожно поднялся, стараясь не шуметь. Надо умыться и идти печь хлеб. Умыться можно и не здесь. Он поспешил выйти, сбежать. Сбежать к тесту, к знакомому ритуалу,