Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

обходится куда дороже, чем в салоне; небеса в стиле Йозефа Урбана[28] тянут на кругленькую сумму, если они настоящие. Солнечный свет падает с высоты, пронзая городские улицы серебряными иглами: в одну вдета нитка гламура, в другую – нитка «роллс-ройса», в третью – нитка О. Генри. Усталые луны требуют заоблачных гонораров. С вожделением разбрызгивая свои мечты в темном омуте удовольствий, за пятьдесят тысяч они получили хрестоматийную нянюшку для Бонни, подержанный «мармон»[29], гравюру Пикассо, платье белое, атласное, на котором уместился вышитый бисером попугай, платье желтое, шифоновое, залучившее к себе истрепанных малиновок на лужайке, платье зеленое, цвета невысохшей краски, два совершенно одинаковых белых костюма с бриджами, черный брокерский костюм, английский костюм цвета выжженной августовской травы и два билета первого класса в Европу.

В упаковочный ящик отправились коллекция плюшевых мишек, армейская шинель Дэвида, полученное в подарок на свадьбу столовое серебро, а также – на зависть многим знакомым – четыре пухлых альбома с фотографиями и газетными вырезками; все это не планировалось брать с собой.

«До свидания, – говорили они на железной вокзальной лестнице. – Когда-нибудь вы непременно отведаете наше домашнее пиво», или: «В течение всего лета этот оркестр будет гастролировать в Баден-Бадене; возможно, мы с вами там увидимся», или еще так: «Помните, что вам сказано: ключ будет лежать на прежнем месте».

– Ох, – простонал Дэвид из предупредительно мягких постельных глубин с эмалевыми бортами. – Как я рад, что мы уезжаем.

Алабама неотрывно смотрелась в ручное зеркало.

– Еще одна вечеринка, – отозвалась она, – и мне придется обращаться к Виолле-ле-Дюку[30] по поводу своего лица.

Дэвид рассмотрел ее с преувеличенным вниманием.

– А что не так с твоим лицом?

– Ничего, просто я слишком часто его терзаю: даже в гости ехать не хочется.

– Так-так, – равнодушно сказал Дэвид, – не хочется, но придется: это чаепитие устраивают именно ради твоего лица.

– Если б у меня было чем себя занять, я бы не переусердствовала.

– Ты все равно поедешь, Алабама. Как я буду выглядеть на людях, когда меня спросят: «Где же ваша прелестная супруга, мистер Найт?» – «Моя супруга… ммм… сидит дома и терзает свое лицо». Как по-твоему, мне приятно будет?

– Ну, можно сказать, что виной всему вчерашний джин, или местный климат… да что угодно.

Алабама с тоской вглядывалась в свое отражение. Внешне Найты не слишком изменились: жена до сих пор блистала утренней свежестью, а лицо мужа оставалось живым и на редкость подвижным, как у посетителя луна-парка.

– Я охотно поеду, – сказал Дэвид, – смотри, какое ненастье! Мне даже не работается.

Дождь крутил, вертел и разбивал на тонкие призмы дневной свет третьей годовщины их брака: дождь-контральто и дождь-сопрано, дождь для англичан и для фермеров, дождь резиновый, металлический, хрустальный. Далекие филиппики весенней грозы, словно клубы густого дыма, толстыми спиралями ввинчивались в поля.

– Там будет людно, – неуверенно выдавила Алабама.

– Там всегда людно, – согласился Дэвид. – Неужели ты не хочешь попрощаться со своими воздыхателями? – поддразнил он.

– Дэвид! Ты ведь знаешь: я слишком решительно и слишком часто принимаю сторону мужчин, чтобы окружать их романтическим ореолом. Они всегда проплывают сквозь мою жизнь в такси, окутанные холодным табачным дымом и метафизикой.

– Это не подлежит обсуждению, – отрезал Дэвид.

– Что конкретно не подлежит обсуждению? – лениво переспросила Алабама.

– Несколько утрированные компромиссы с условностями, свойственные некоторым американкам.

– Ужас какой! Пожалуйста, давай не будем. Хочешь сказать, ты меня ревнуешь? – Алабама перешла на скептический тон.

– Еще как. А ты меня – разве нет?

– Жутко. Но я думала, в нашем случае это лишнее.

– Тогда мы квиты.

Они сочувственно переглянулись. Как ни удивительно, их растрепанные головы оказались не чужды сочувствию.

Ближе к пяти часам пополудни мутное небо исторгло из себя белую луну. Расплющенная, она застряла среди облаков, как колесо лафета на изборожденном, опустевшем поле битвы: тонкая, нежная и обновленная грозой. Квартира в доме из темно-коричневого песчаника кишела гостями, у входа витал упоительный запах тостов с корицей.

– Хозяин просил передать гостям, сэр, – доложил лакей, как только они позвонили в дверь, – что он спасается бегством, но они пусть чувствуют себя как дома.

– Вот, значит, как! – отметил Дэвид. – Люди спасаются бегством от своей компании, предварительно назначив кому-то встречу в ближайшем баре за чертой пешей доступности.

– Чем объясняется столь внезапное исчезновение? – Алабама была разочарована.

Лакей погрузился в мрачное раздумье. Алабама и Дэвид принадлежали к числу его давних знакомцев.

– Хозяин, – лакей решил им довериться, – взял сто тридцать домотканых носовых платков, Британскую энциклопедию, два десятка тюбиков мази «Франсес Фокс» и отправился в плаванье. Вы не находите, сэр, что такой багаж несколько необычен?

– Можно было хотя бы попрощаться, – подхватила Алабама, не скрывая обиды. – Он ведь знал, что мы уезжаем, причем надолго.

– Но, мадам, он попрощался, – возразил лакей. – Так и сказал: «Всем до свидания».

Все только и говорили о том, что и сами бы уехали, будь у них такая возможность. Говорили, что были бы счастливы пожить не так, как приходится. Философы и студенты-недоучки, кинорежиссеры и пророки – предсказатели конца света – твердили, что после войны людям не сидится на месте.

Во время чаепития им сказали, что летом на Ривьере никого не останется… а малышка на такой жаре неминуемо подхватит холеру. Что их до смерти закусают французские комары, а из еды там предложат одну козлятину. Сообщили также, что на Средиземноморском побережье летом не работает канализация, и напомнили, что лед для коктейлей днем с огнем не сыщешь; кое-кто советовал взять с собой чемодан консервов.

Луна совершала ртутное скольжение по сверкающим, математически выверенным линиям ультрамодной мебели. Алабама примостилась в тускло освещенном углу и перебирала в уме свои житейские упущения. Она забыла предложить соседке касторку. Недопитую бутылку джина следовало бы оставить Танке. Если няня прямо сейчас уложит Бонни поспать в отеле, та не заснет на пароходе, отбывающем в полночь; у них первый класс, палуба «С», каюты 35 и 37; не мешало бы на прощанье позвонить матери, однако междугородный вызов мог ее напугать. С мамой нехорошо получилось.

Взгляд Алабамы блуждал по переполненной розовато-бежевым интерьерам гостиной. Там было не повернуться. Алабама убеждала себя, что они счастливы: эту привычку она переняла у матери. «Мы очень счастливы, – мысленно высказалась она словами матери, – но как-то не придаем этому значения. Думаю, мы ожидали чего-нибудь более впечатляющего».

Свет весенней луны ледорубом раскалывал тротуар; застенчивое сияние расцвечивало углы домов искристыми полумесяцами.

На пароходе, наверно, будет веселье: танцевальный вечер, оркестр, исполняющий эту мелодию – «там-та-там», ну, вы знаете, которую написал Винсент Юманс: там еще припев объясняет, почему мы грустим.[31]

В судовом