Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

мамушки-негритянки и миллионеры. Продавщицы смахивали на Мэрилин Миллер[22]. Студенты обожали Мэрилин Миллер, как прежде обожали Рози Квинн[23]. Знаменитостями становились актрисы кино. Пол Уайтмен[24] играл на скрипке о том, как важно веселиться. В том году в «Риц» стояли очереди за бесплатными благотворительными обедами. Встречаясь в коридорах отеля, где пахло орхидеями, плющом и детективными историями, знакомые спрашивали, кто где успел побывать. Чарли Чаплин обычно ходил в желтой куртке для игры в поло. Люди устали от пролетариев – нынче все были знамениты. А кто не добился славы, тот погиб на войне; частная жизнь особого интереса не вызывала.

– Вот они, Найты: всегда танцуют вместе, – говорили о них. – Как это мило, правда? Вот идут.

– Послушай, Алабама, ты не держишь ритм, – упрекал жену Дэвид.

– Ради бога, Дэвид, не отдави мне ноги!

– Никогда не умел вальсировать.

Было и сто тысяч других обстоятельств, портивших настроение и ставших притчей во языцех.

– У меня появится много дел, – сказал Дэвид. – Даже странно подумать, каково это: стать центром вселенной для кого-то еще?

– Очень странно. Я рада, что мои родители приедут раньше, чем меня начнет мутить.

– Откуда ты знаешь, что тебя начнет мутить?

– Так всегда бывает.

– Это не причина.

– Пожалуй.

– Едем в другое место.

В «Пале-Рояль» Пол Уайтмен играл «Две крошки в голубом»; ревю было обставлено дорого и с размахом. Девушки с пикантными профилями как две капли воды походили на Глорию Суонсон[25]. В Нью-Йорке было больше копий, чем самого Нью-Йорка – единственной конкретикой в этом городе оставались абстракции. Все стремились платить по счетам в кабаре.

«У нас кое-кто будет, – говорили все всем остальным, – вы тоже присоединяйтесь». – «Мы позвоним», – был ответ.

В Нью-Йорке люди общались по телефону. Звонили из одного отеля в другой, где тоже гремела вечеринка, и просили прощения, что не смогут прийти – мол, уже приглашены. Причем непременно к чаю или ближе к ночи.

Дэвид и Алабама позвали друзей в «Плантейшн» – кидать апельсины в барабан и нырять в фонтан на Юнион-сквер. Туда они и отправились, напевая «Новый Завет» и «Конституцию нашей страны» и повинуясь приливу, подобно ликующим островитянам на досках для серфинга. Никто не знал слов «Знамени, усыпанного звездами»[26].

В городе старухи с ласковыми, затененными лицами, напоминающими о тихих переулках Центральной Европы, торговали анютиными глазками; шляпы уплывали с Пятой авеню на автобусах; тучи посылали уведомления Центральному парку. На улицах Нью-Йорка оседали, подобно конденсату в расцветающем ночью металлическом саду, пряные и сладкие запахи. Меняющиеся ароматы, люди и восторги спазматически втягивались с главных магистралей боковыми улочками, настраиваясь на их собственный ритм.

Обладая ненасытным, всепоглощающим эго, Найты алчно впитывали жизнь в момент быстрого отлива, а мертвечину выбрасывали в море. Нью-Йорк отлично подходит для того, чтобы быть на подъеме.

Манхэттенский клерк не поверил, что они женаты, но все же предоставил им номер.

– Что такое? – спросил Дэвид, сидя на кровати под офортом с изображением собора. – Не успеваешь?

– Конечно. В котором часу поезд?

– Вот-вот. У меня есть два доллара, чтобы встретить твоих. – Он потянулся за одеждой.

– Я еще хотела купить цветы.

– Алабама, – назидательно произнес Дэвид, – это нецелесообразно. Ты строишь из себя ходячую эстетическую теорию, химическую формулу декоративности.

– Но ведь на два доллара все равно не разгуляешься, – логично возразила Алабама.

– Наверное…

Слабые ароматы из гостиничного цветочного киоска серебряными молоточками стучались в раковину бархатного вакуума.

– Правда, если придется платить за такси…

– У папы будут с собой деньги.

В стеклянную крышу вокзала бились клубы белого дыма. В сером свете дня фонари свисали с металлических столбов, как незрелые апельсины. На лестнице один за другим сталкивались и расходились людские потоки. Со скрежетом – словно множество ключей повернулось в заржавелых замках – остановился поезд.

«Знать бы, что в Атлантик-Сити такое творится», – говорили одни; а другие: «Веришь, нет: мы опоздали на полчаса»; а третьи: «За время нашего отсутствия тут ничего не изменилось»; пассажиры шелестели пакетами и понимали, что их шляпы совершенно не годятся для города.

– Мама! – выкрикнула Алабама.

– Ну, здравствуйте…

– Потрясающий город, вы согласны, господин судья?

– Я здесь не бывал с тысяча восемьсот восемьдесят второго года. Перемены налицо, – изрек судья.

– Благополучно доехали?

– Алабама, где твоя сестра?

– Она не смогла приехать.

– Она не смогла приехать, – неубедительно подтвердил Дэвид.

– Представь себе, – сказала Алабама в ответ на удивленный взгляд матери, – в прошлый раз Джоан, когда гостила у нас, взяла мой лучший чемодан, чтобы увезти мокрые пеленки, и с тех пор… в общем, с тех пор мы почти не виделись.

– Ну одолжила у тебя чемодан – что в этом дурного? – строго спросил судья.

– Самый лучший, – терпеливо повторила Алабама.

– Ну а как же ей быть с бедной крошкой? – вздохнула мисс Милли. – Наверное, мы сможем с ними созвониться.

– Когда у тебя появятся собственные дети, ты станешь терпимее, – указал судья.

Алабама заподозрила, что ее выдала изменившаяся фигура.

– А я понимаю Алабаму, – великодушно продолжила Милли. – Она с детства не любит, когда другие берут ее вещи.

Такси подкатило к дышащей паром вокзальной платформе.

У Алабамы не поворачивался язык попросить отца заплатить таксисту; она вообще стеснялась о чем-либо просить с тех пор, как после замужества перестала получать негодующие отцовские отповеди. Она не знала, что говорить, когда девушки принимали картинные позы перед Дэвидом в надежде увидеть свой портрет на его манишке, и что делать, когда Дэвид рвал и метал, проклиная прачечную, якобы загубившую его талант оторванной пуговицей.

– Дети мои, если вы погрузите чемоданы в поезд, я расплачусь за такси, – сказал судья.

Зеленые холмы Коннектикута вносили умиротворение в душу после качки в скрежещущем поезде. Слабые, приученные к порядку запахи новоанглийских газонов, ароматы невидимых садов и огородов стягивали воздух в тугие букеты. Деревья с виноватым видом подметали крыльцо, насекомые трещали над сиротливо пересыхающими полями, откуда вывезли урожай. В окультуренной природе не было места неожиданностям. Захочешь кого-нибудь повесить – делай это у себя во дворе, рассуждала Алабама. Вдоль дорог бабочки то расправляли, то складывали крылья, как будто там мигали фотовспышки. «Тебе-то бабочкой не бывать», – будто говорили они. Глупые бабочки, они залетали сюда, чтобы оспорить человеческие возможности.

– Мы хотели пригласить садовника, чтобы он выкосил лужайку, – начала Алабама, но…

– Так гораздо лучше, – договорил за нее Дэвид. – Намного живописнее.

– Мне тоже нравятся дикорастущие травы, – добродушно сказал судья.

– От них в пригороде такой дивный запах, – добавила мисс Милли. – А вам тут не одиноко по вечерам?

– Нет, что ты, к нам иногда наезжают однокурсники Дэвида, да мы и сами выбираемся в город.

Алабама не уточнила,