По дороге в Вержавск - Олег Николаевич Ермаков

охватил его правой рукой. Илья забросил ему руку на шею. И они ринулись дальше. До дома оставалось недалеко. Но Илья указал в сторону от дома, и они вскоре скатились по склону оврага. Илья прижался к земле, скорчился. Подле него упал Арсений. Земля была мокрой. Пахло гарью и свежей зеленью, почвой, гнилыми деревяшками. Они лежали, не двигаясь. Вскоре наверху, на край оврага вышли солдаты. Лучи фонариков заскользили по стволам и кронам. Раздавались голоса. Снова защелкали выстрелы. Прекратились. Немцы еще переговаривались, потом голоса стали утихать. Фонарики погасли. В сырой и гнилой овраг никто не захотел спускаться. Хорошо, что патруль был без собак. Арсений переводил дыхание, утирал мокрое грязное лицо.

– Илья, – позвал он. – Ты как?

Тот помалкивал рядом.

– Зацепили, что ли? – спросил Арсений.

– Да, – наконец отозвался Илья.

– Куда?

– Не знаю… куда-то в бок.

– Надо идти, светать начинает.

– Да, – ответил Илья.

Арсений помог ему подняться. Илья держался за бок.

– Погоди, – сказал Арсений. – Чем-то перевязать…

– Пошли, – прошептал Илья.

И они начали карабкаться вверх, оскальзываясь на мокрой земле. Вылезли на край оврага. Здесь никого не было. Илья опирался на Арсения и кое-как шел вперед. Рука Арсения, охватывающая Илью, стала липкой. Рубашка Ильи напиталась кровью.

По улице снова ехал автомобиль. С него бил мощный луч прожектора. Луч шарил по домам, деревьям. Но они успели уже дотащиться до руин кирпичного дома.

– Зайдем… – проговорил Илья.

И они вошли в подъезд, далее в одну из пустых разгромленных выгоревших квартир, наполненную обломками кирпичей, осколками стекла.

– Пусти, – сказал Илья и сел у стены, привалившись к ней спиной.

Арсений различал его бледное лицо. Илья тяжело дышал, вытирал губы.

Некоторое время они молчали. Арсений подкрался к пустому окну и выглянул на улицу. Автомобиль уже завернул за угол дома и скрылся. Все окна домов были темны. Арсений вернулся к Илье.

– Илья… Илья?

Он взялся за плечо и осторожно встряхнул его. Илья очнулся и посмотрел на Арсения.

– Попить бы, – проговорил он.

– Здесь нечего, – отозвался Арсений.

– …из крынички в Горбунах… Баб Марта… а баб…

Арсений сжал зубы.

– Илья, – глухо сказал он. – Илья! Нам надо идти.

– «Лимонарь» это был… на Гобзе… в библиотеке Аньки.

Арсений смотрел на Илью.

– Пален может забрать… перепрятать надо…

– Что? Скульптуры?

– Да книжку… Мосха… у Аньки… Он Беляева сжег. Но Евграф-то Василич… зна-а-ет, он знает.

– Что?

– Схему.

– Илья, Илья, ты меня слышишь? Понимаешь? Нам надо уходить, уходить, ты понимаешь?

Илья раскрыл рот и ничего не ответил. И только тут Арсений сообразил, что он без очков.

– Пойдем, – решительно сказал он, пытаясь поднять Илью.

Тот вскрикнул. Арсений выпустил его руку. Илья мычал, мотая головой и держась за бок. Под ним растекалась черная лужица.

– Нет, – внятно сказал Илья. – Это все. – Он глубоко вздохнул.

– Илья?

Илья открыл глаза и смотрел некоторое время на Арсения. Потом сказал:

– Уходи… в другое место.

Он снова замолчал. Арсений оглядывался на окна. Оттуда натекал серый дождливый свет.

– Илья, – позвал он.

Тот открыл глаза.

– Уже светло, Илья, мы рядом с домом, пошли, ну?

Но Илья отрицательно поводил головой.

– Уходи… утром.

– Куда?

– К… Глебу, Глебу. Он тут… рядом. На Кирочной, восемь…

Арсений опустился рядом, уронил голову на руки и сидел так некоторое время. Силы как будто оставили его. Навалилось какое-то безразличие ко всем и ко всему. Даже к умирающему другу. Умирающему? Неужели Илья Жемчужный помирает? Геродот, музейщик? Из-за какой-то деревяшки… Арсений встряхнулся.

– Илья, Илья, ты чего? Дойдем, вызовем доктора. Ты говорил про какого-то фрица, вот его и позовем. Мушкетерову все объясним. И не такие раны заживали, я сам видел в госпитале. Одному полчерпушки снесло, а он живый. Живый. У другого весь бок выдрало, и он прожил еще долго… – Арсений осекся и снова уронил голову на скрещенные на коленях руки. Собравшись с духом, продолжал: – Уйдем в леса, Аньку по дороге заберем. И уйдем, туда, в сторону Вержавска. На этот раз никто и ничего нам не помешает. Уйдем. Ведь это наш лес… Оковский, наши деревни и города… и исчезнувшие древние города. Мы их никому не отдадим. Ни Вержавск, ни гусляра этого, ни Гедеона с руном. Все наше, Илья. И нам здесь жить.

Он оторвал голову и посмотрел на Илью. Тот сидел, завалив голову набок. Глаза его были открыты. И в них застыли два светоча, как бы две фигуры света, льющегося из пустых окон.

71

…На посту шофер затормозил. Из бетонной коробки неспешно выходил второй немец, кивал, приближался к полуторке, брал пропуск, смотрел на него, потом второй пропуск, читал, взглядывал на пассажира. Вернул пропуска, махнул рукой.

– Sie können durchfahren![47]

И шофер переключил скорость, полуторка покатила дальше по дороге в лужах, сиявших на октябрьском солнце. В кузове громоздился большой дощатый ящик. Это был немецкий двигатель для электростанции, они везли его в Демидов. А сейчас въезжали в село Касплю.

Арсений жадно смотрел по сторонам, узнавая и не узнавая родное село.

Над крышами уцелевших домов темно краснела кирпичом Казанская церковь. На главках появились деревянные свежеструганые кресты.

– Ну что, сильно тут напортачили? – спрашивал бодро шофер средних лет, с круглым лицом, острым носом, светловолосый Сергей Бондаренко, смолянин, артиллерист, вызволенный из дулага женой, обратившейся к Меньшагину.

Он работал на смоленской электростанции, как и Арсений.

Арсений молчал, глотал сигаретный дым, глядел…

– Здесь сверни, – сказал он.

Водитель послушно повернул полуторку. У плетня старуха в драной телогрейке, темном платке что-то месила в ведре, подняла голову, глянула. Арсений узнал учительницу, только она была вовсе не старой. Любовь Александровна. Математичка. Он выворачивал голову, оглядываясь… Полуторка катила дальше, разбрызгивая грязь. Лаяли собаки. Дорогу перебежал мальчишка в какой-то сшитой на скорую руку курточке, треухе, но босой. Водитель присвистнул.

– Тут у вас моржи-босоноги.

– Налево, – сказал Арсений.

И машина повернула. Арсений сразу увидел сгоревший дом, избенку Евграфа Васильевича, точнее, печальное пепелище с обгоревшими яблонями вокруг печной трубы и самой печки. В пепелище был обращен и соседский дом.

Арсений сжал губы.

– Стой!

Водитель резко затормозил. Он глядел сквозь стекло на пепелище, потом обернулся к Арсению, хотел спросить, но осекся. Арсений молча смотрел. Глаза его казались черными. Он надвинул кепку на лоб и сказал хрипло:

– Поедем.

– Куда? – спросил шофер.

Арсений соображал…

– Ну? – спросил шофер.

– К церкви, – наконец решил Арсений.

Шофер начал разворачиваться.

– Так что… – проговорил шофер и снова осекся.

Полуторка подъезжала к большой церкви. Арсений попросил остановиться напротив ладного дома, почему-то обнесенного столбами с колючей проволокой. Арсений