Третья фиалка - Стивен Крейн

Морщинистый долго разглядывал содержимое небольшого платяного шкафа, служившего буфетом.

— Остались только два яйца и полбуханки хлеба, — заявил он.

— Вот черт! — отозвался Уорвиксон, лежа на кровати и попыхивая сигаретой.

Голос прозвучал угрюмо. Говорят, что именно мрачному тону он был обязан своим прозвищем Большое Горе.

Морщинистый взирал на шкаф и так и эдак, оглядывая его с разных сторон, — можно было подумать, что он хочет напугать яйца, чтобы их стало не два, а больше, а полбуханки превратились в буханку.

— Чума тебя разрази! — наконец воскликнул он.

— Слушай, заткнись, а! — крикнул ему с кровати Большое Горе.

Морщинистый сел с суровым видом.

— Ну и что будем делать? — сдвинув брови, спросил он.

Большое Горе выругался.

— Да пошел ты, инквизитор чертов! Что делать, что делать! Будто нельзя спокойно поголодать! До обеда еще два часа, а ты уже…

— Ладно, это понятно, но что мы все-таки будем делать? — настойчиво повторил Морщинистый.

Пеннойер, делавший пером какой-то набросок, оторвал глаза от бумаги и с осторожным оптимизмом изрек:

— Завтра мне заплатят в «Мансли Эмейзмент». По крайней мере, должны. Я уже три месяца жду. Завтра пойду к ним и все получу.

Друзья закивали:

— Ну конечно, Пенни, само собой разумеется, старина.

Морщинистый нервно и жалобно захихикал. Большое Горе издал горлом глубокий, утробный звук. Потом все надолго замолкли.

С улиц в комнату врывался ровный гул Нью-Йорка. Время от времени в запутанных коридорах старого, приземистого, закопченного дома, втиснутого меж двумя торговыми центрами, которым пришлось бы, наверное, склониться до самой земли, чтобы разглядеть это непонятно как сохранившееся строение (странно было, что рвущиеся к облакам небоскребы обошли его стороной), раздавалась чья-то тяжелая поступь.

В давно немытое окно прокрались первые закатные тени. Пеннойер отшвырнул перо, смял набросок и бросил его в кучу хлама, скрывавшего под собой стол:

— В такой темнотище много не наработаешь.

Он раскурил трубку, расправил плечи и с видом человека, дорого ценящего свой труд, прошелся по комнате.

Когда вечер окончательно вступил в свои права, молодые люди совсем загрустили — сгустившийся сумрак навевал тяжелые мысли.

— Морщинистый, зажги-ка газ, — в раздражении бросил Большое Горе.

Язычки синевато-оранжевого пламени вскоре осветили голые, покрытые эскизами стены, неубранную кровать в одном углу и кучу чемоданов с коробками в другом, диванчик, безжизненную газовую плитку и немаленьких размеров стол. На окне висели шторы цвета красного вина, а высоко на полке валялись гипсовые слепки, в складки которых плотно набилась пыль. По непонятной прихоти строителей длинный дымоход сначала уходил куда-то в сторону, но потом, будто осознав свою ошибку, поворачивал к отверстию в стене. На потолке замысловатыми узорами красовалась паутина.

— Ну что же, давайте есть, — сказал Большое Горе.

— Есть… — язвительно фыркнул Морщинистый. — Я ведь говорил, у нас осталось только два яйца и немного хлеба. Поэтому поесть, конечно бы, можно, только вот что?