Аэропорт. На грани катастрофы - Артур Хейли

Тишина.

Дженет несколько раз повторила вызов, но ничего не изменилось.

– Дайте-ка мне, – сказал Спенсер, снял правую руку с рычага газа и нажал кнопку на микрофоне: – Алло, Ванкувер! Говорит Спенсер, рейс семьсот четырнадцать. Срочный вызов! Отзовитесь!

Тишина казалась плотной и почти осязаемой, как стена. Создалось впечатление, будто они остались в мире совсем одни.

– Я вижу показания указателя частоты, – проговорил Спенсер. – Уверен, что мы все делаем правильно. – Он повторил попытку, но безрезультатно, тогда решил подать сигнал бедствия: – Всем, всем, всем! Это рейс семьсот четырнадцать, чрезвычайная ситуация. Откликнитесь кто-нибудь. Прием.

Эфир показался мертвым.

– Похоже, мы сбились с частоты.

– А как это могло случиться?

– Вы меня спрашиваете? Если бы знать… Придется вам пройтись по всему диапазону, Дженет.

– А это не рискованно – изменить частоту?

– Знаю одно – без связи можно прямо сейчас бросить штурвал и больше не мучиться. Понятия не имею, где мы теперь находимся, а если бы и знал, то точно не сумел бы посадить машину.

Дженет соскользнула с кресла, волоча за собой шнур от наушников, потянулась к панели радиопередатчика и медленно пощелкала регулятором частоты. В наушниках послышались щелчки и треск.

– Прошлась по всему диапазону.

– Ищите дальше, – велел Спенсер. – Надо что-то поймать. Если понадобится, станем вызывать на всех каналах по очереди. – Внезапно тишину прорезал далекий голос. – Погодите-ка, что это?

Дженет быстро вернула ручку обратно.

– Сделайте громче!

– …на сто двадцать восемь и три, – неожиданно громко и четко произнес голос. – Ванкувер-вышка вызывает рейс семьсот четырнадцать. Перейдите на частоту сто двадцать восемь и три. Ответьте. Прием.

– Оставьте так! – сказал Спенсер. – Частота совпадает? Слава тебе, господи! Скорее подтвердите, что слышим.

Дженет снова скользнула в кресло и затараторила:

– Алло, Ванкувер, отвечает семьсот четырнадцатый. Слышим вас хорошо. Прием.

Ванкувер откликнулся практически мгновенно. В голосе радиста слышалось и волнение, и облегчение:

– Это Ванкувер. Мы вас потеряли. Что случилось? Прием.

– Ванкувер, очень рады вас слышать! – отозвалась Дженет, вытирая рукой лоб. – Возникли неполадки. Самолет потерял скорость и пошел вниз, передатчик отключился. Теперь все в норме, вот только пассажиры разволновались. Снова набираем высоту. Прием.

На этот раз вступил Треливен, так же уверенно и неторопливо, но с заметными нотками радости:

– Алло, Дженет. Рад, что вы сообразили, что съехали с частоты. Джордж, я же вас предупреждал об опасности сваливания в штопор. Надо все время следить за скоростью. И поздравляю, если вы сумели выправить ситуацию, значит, летные навыки не утратили.

– Слышали? – не веря своим ушам, обратился Спенсер к Дженет, и они устало улыбнулись друг другу.

– Вы там наверняка перепугались, так что давайте пару минут передохнем, – добавил Треливен. – Пока набираете высоту, сообщите-ка мне показания кое-каких приборов. Начнем с уровня топлива…

Пока Спенсер передавал показания, открылась дверь в салон, и в кабину снова заглянул Байрд. Он собирался что-то сказать сидевшим в креслах, но увидел, как они сосредоточенно смотрят на приборную панель, и осекся. Закрыв за собой дверь, он опустился на колени у лежавших на полу командира и второго пилота и фонариком офтальмоскопа просветил им в лица. Плед у Даннинга немного сбился, он лежал, поджав колени к груди, и тихонько постанывал. Пит, похоже, так и не пришел в сознание.

Байрд укутал их поплотнее, протер лица влажными салфетками, затем поднялся, покачиваясь в такт наклонам пола под ногами, и, не говоря ни слова, вышел, тихонько закрыв дверь.

Помещение за ней напоминало скорее передвижной госпиталь, нежели пассажирский салон авиалайнера. Тут и там кресла были полностью разложены, на них, укатанные пледами, лежали заболевшие. Двое, совсем неподвижные, едва дышали. Остальные корчились от боли, а друзья или родственники в страхе смотрели на них или прикладывали ко лбу влажные салфетки.

Подавшись вперед, чтобы его слова лучше доходили до мужчины, которого он швырнул на место, Пейдодна говорил:

– Знаешь, я тебя не виню. Бывает так, что надо выпустить пар, но только не перед теми, кому еще хуже, особенно перед женщинами. Наш старина док – прямо-таки герой, как и те, что сидят в кабине. Как ни крути, а надо им верить, если вообще сесть хотим.

На какое-то время успокоившись, пассажир, который был в два раза крепче тщедушного Пейдодна, уныло смотрел на свое отражение в иллюминаторе, а веселый ланкаширец подошел к доктору, и тот в знак благодарности похлопал его по плечу.

– Вы прямо волшебник, да? – произнес Байрд.

– Да я больше чем он боюсь, – признался Пейдодна. – Это чистая правда. Черт, не будь вас с нами, док… – Он выразительно втянул голову в плечи. – А как сейчас вообще дела-то?

– Не знаю, – признался Байрд и потер подбородок. – В кабине какие-то проблемы возникли, что неудивительно. По-моему, у Спенсера жуткий стресс. Он ведь за всех нас в ответе.

– А сколько нам еще лететь?

– Понятия не имею. Совсем потерял счет времени. Но если мы не сбились с курса, то уже недолго. Такое ощущение, что мы несколько суток уже летим.

Пейдодна спросил как можно тише:

– А сами-то вы что думаете, док? Есть у нас шанс?

Байрд раздраженно и устало взмахнул рукой.

– Что меня-то спрашивать? Думаю, что какой-то шанс есть всегда. Однако держать самолет в воздухе и с учетом всех сопутствующих факторов посадить его так, чтобы он не разлетелся на кусочки, – это совершенно разные вещи. Думаю, что это даже мне ясно. Как бы то ни было, это очень скоро станет ясно и всем остальным.

Он присел на корточки и посмотрел на миссис Чайлдер, нашел под пледом ее руку, пощупал пульс и отметил ее заострившееся лицо, иссохшую кожу, частое неглубокое дыхание.

– Неужели вообще ничего нельзя сделать, доктор? – хрипло спросил ее муж.

Байрд посмотрел на закрытые запавшие глаза женщины и медленно проговорил:

– Мистер Чайлдер, вы имеете право знать правду. Вы человек разумный, так что скажу напрямик. Самолет летит на максимально возможной скорости, но ваша жена в критическом состоянии. Прошу вас понять, – тщательно подбирая слова, продолжил доктор, – я сделал все, что смог, и продолжу оказывать помощь, но мои возможности ничтожно малы. Чуть раньше я мог бы сделать ей морфий, чтобы облегчить страдания, но теперь, если вам от этого полегчает, об этом за нас позаботилась сама природа, лишив ее сознания.

Чайлдер наконец смог ответить:

– Зря вы так говорите. Что бы ни случилось, я вам очень благодарен, доктор.

– Мы все благодарны, – с воодушевлением вставил Пейдодна. – Никто бы не смог сделать больше вас, док. Просто чудо – вот что я вам скажу!

Байрд слабо улыбнулся, коснувшись ладонью