Здравствуй, поле! - Николай Николаевич Новосёлов

23

Матвей не знал, как улыбается Петр Прохорович. Ему казалось, что на полном лице председателя навсегда застыло выражение озабоченности и той угрюмой серьезности, за которой не разглядишь ни ума, ни характера. И костюм его был под стать лицу: синий поношенный китель с напряженными складками на животе, синие, наплывающие на тяжелые сапоги галифе, крохотная — не по голове — и тоже синяя фуражка.

Матвея он никогда не замечал.

К полю, на котором работал Шмелев, председатель подъехал в последний день сева. Женщины как раз засыпали в сеялки зерно. Матвей подливал в радиатор воду. Остатки в ведре вылил себе на голову — в последние дни обнаружил большие изъяны в прическе и теперь буйный чуб усмирял водой.

Увидев, что машина председателя остановилась метрах в пятидесяти, он не поспешил к начальству, а отошел к водовозу Симону.

Петр Прохорович неловко вылез из машины. Сеяльщиков будто не заметил. Осторожно ступая по засеянному полю (тяжелые сапоги тонули в рыхлой земле), далеко отошел от дороги. Временами наклонялся, разгребал руками влажный чернозем.

— Проверяет, — не то уважительно, не то осуждающе сказал Симон Богаткин. — Пускай проверяет!.. Если что — ты их, Матвейка, не слушай. Верно тебе говорю: лучше твоего поля нету. Все так говорят. Талант, язви тебя!

Матвей плохо слушал водовоза. С беспокойством ждал разговора с председателем, хотя и знал, что хорошо поработал в эту весну.

Женщины засыпали зерно и тотчас улеглись около сеялки — успевали задремать за короткие остановки.

Петр Прохорович с обнаженной головой стоял среди поля. Отдыхал ли, думал ли о чем. Потом неторопливо вернулся к машине. Осмотрел пашню и с другой стороны дороги. Там, где-то за перелеском, шумел трактор дяди Егора.

Любопытный Симон не выдержал:

— Поеду. Ругать будет, язви его, родича моего.

Покрыл бочку мешковиной, на ходу ловко вскочил на сиденье.

Матвей остался один. И решил, что разговора с председателем не будет. Крикнул женщинам:

— Трогаем!

Сеяльщицы стали по местам.

И тут тракторист услышал:

— Матвей! Подойди!

Парень удивился, что председатель назвал его по имени. Степенно направился к нему, но не выдержал и побежал. Неловко пожал протянутую руку.

О чем-то думая, Петр Прохорович сухо спросил:

— Много сегодня успел?

— Восемнадцать.

— Мерил, что ли?

— А я знаю поле.

И тут черты лица Петра Прохоровича как-то необычно сдвинулись, и на тракториста посмотрел почти незнакомый человек, улыбающийся и доброжелательный.

— Что? — от веселого удивления вырвалось у Матвея.

— Да вот… — Председатель улыбался. — Встречаю сегодня Калугина с зерном, спрашиваю: «Куда везешь?» Отвечает: «На Матвеево поле». — «Не знаю, — говорю, — такого». — «А чего не знать? Шмелеву Матвею везу»… Понимаешь? Матвеево поле!

— Смеетесь.

— Смеюсь. А мне грустить и не хочется. — Довольный, окинул взглядом поле. — Давно слышу о тебе, да все сомневался: молодой еще. А тут — «Матвеево поле»!

Парень видел, что председатель не столько хвалил его, сколько сам радовался, и это было лучше похвалы.

— Так-то, брат. — И уже без улыбки Петр Прохорович спросил:

— Может, у тебя нужда в чем, Матвей? Ты только скажи…

— Зачем? Я ведь не ради…

— Теперь я знаю. Ты только скажи, я исполню… Может, мне самому это надо… Старик мой, дед Прохор, толкует: «Не любят нонче землю!» Считает себя последним радетелем. Обязательно привезу сюда старого. Отчет перед ним не держу, а показать надо… Понимаешь?

— Понимаю.

— Может, и понимаешь, — с сомнением сказал Петр Прохорович. Ласково тронул плечо. — Ну, иди. Сегодня сушит.

Уже из машины крикнул трактористу:

— Будь здоров, хлебороб!

Матвей помахал ему вслед рукой. Женщинам сказал:

— Похвалил!

И снова перед глазами плыло поле, доверчивое, родное. От сеялок уже относило облачко пыли, но Матвея это не тревожило: оставалась влажная низинка в перелесках, едва успевшая прогреться.

К обеду он отсеялся и отвел трактор на полевой стан.

Там его ждал дядя Егор.

Бригада обедала. Было празднично и весело — как только бывает в день окончания сева. В новом платье с белым передником у стола хлопотала Феня-повариха. Звала к столу и Егора Степановича, но тот с напускной досадой отмахнулся:

— Не могу! Матвея Анисимыча, язви его, пообещал срочно доставить в село.

24

Деньги Анисима Пашка украл в разгар посевной. Украл без труда: днями новый дом Шмелевых пустовал. Огородом пробрался во двор, отворотил доску в сенях (прошлой осенью прибивал сам) и проник в комнаты. Отыскал под постелью Евдокии ключ от сундука. Теперь деньги смог бы найти с закрытыми глазами. И лучше бы с закрытыми: на дне сундука поверх денежных пачек увидел фотографию мертвого Анисима. Услужливый деревенский фотограф предложил в день похорон сфотографировать покойника. Наверное, с войны прижился этот печальный обычай, и Евдокия его не нарушила. Потом не знала, что делать с фотографией: слишком страшен был на ней Анисим. Так никому и не показав, спрятала ее на дне сундука.

Суеверный Пашка похолодел, увидев мертвого хозяина денег. Поспешно захлопнул крышку. Но деньги заметил. Все-таки поборол страх и забрал их.

В другое время радовался бы легко добытому богатству. Но сейчас не унималось какое-то вздорное беспокойство: едва вспоминал о деньгах, как перед глазами возникал мертвый Анисим. Поэтому пока решил не трогать их. Даже работал в эти дни не хуже других.

До первой попойки с Дыбиным.

Повар перестал ходить на работу. Когда спозаранку прибегали за ним, ссылался на сердце. А оно действительно болело. Пашка повадился приходить с утра. Веселый и нахальный, выставлял на стол бутылки водки, добрую закуску. Дыбину трудно было устоять против такого соблазна даже в первый день. А потом, больной и жаждущий, только сердито ворчал:

— Мне ведь совсем не жалко твоей зарплаты, охламон.

— Туда ей и дорога, Дыбин!

— Ну и дурак… Ладно, разве только по маленькой…

Остановиться не мог. Пили до тех пор, пока не валились с ног. А на утро жажда была нетерпимей.

На четвертый день, ожидая Пашку, повар мучительно вспоминал о том, что не то ночью, не то под утро кто-то его будил. Вроде бы мужской голос стыдил его, упрашивал, о чем-то предупреждал. Не вспомнил. «Приснилось», — подумал он.

Когда пришел Пашка и выставил на стол нисколько не меньше, чем в предыдущие дни, что-то стало проясняться в голове Дыбина. Подозрительно спросил:

— Ты… откуда деньги?

Приятель ухмыльнулся.

— А разве ты не распознал, когда пил?.. Все наши, Дыбин!

Вспомнил повар: участковый Васюков говорил с ним.

— Вор-рованные!! На ворованные не пью!

— Пил! — ощетинился Пашка.

— Я знаю! Шмелевых обокрал!

— А зачем тебе знать, дура?

Дыбин посерел, задышал тяжело. Приятель вскочил: такой Дыбин не остановится ни перед чем.

— Зачем?! Должен знать,