Здравствуй, поле! - Николай Николаевич Новосёлов

Громко и жалостливо застонал Пашка. Катя склонилась над ним, платком стерла с подбородка кровь. И постаралась бы помочь ему, но вмешался председатель:

— Ну, довольно, — не то ей, не то мужикам сказал он. — Надо нести.

Девушку грубовато оттеснили. Пашку подхватили как попало — так, что зад касался земли, — и понесли.

Катя пошла рядом.

Последним плелся Матвей. На него никто не обратил внимания.

Когда вдали показался милицейский мотоцикл, внука Данилы бросили. Мужики направились в сторону села. Только Феня-повариха задержалась. Сухо сказала девушке:

— Со стороны все можно подумать. И людей обозвать… — Что-то еще хотела сказать, но только махнула рукой и пошла за мужиками.

Двое милиционеров, не замечая Кати, деловито затолкали Пашку в коляску. У них это получилось очень буднично. Когда мотоцикл поравнялся с мужиками, один из них укоризненно покачал головой. Ему вслед крикнули:

— Пива ему на похмелку купите!

Катя пошла к берегу, не взглянув в сторону Матвея. Он понял: случилось что-то непоправимое. Все-таки окликнул:

— Катя!

Она оглянулась.

— Ты! Не хочу больше тебя видеть!

Он смотрел ей вслед до тех пор, пока она не спустилась к берегу.

Солнце стояло еще высоко, и все, казалось, устало от зноя: и деревья, и травы, и голуби в небе, которые слишком далеко улетели от деревни. Горячий воздух доносил запах полыни да мычание отбившейся от стада коровы.

Матвей почувствовал себя необыкновенно одиноким и безотчетно побрел к селу.

30

Данила медленно приходил в сознание. Он уже различал торопливые шаги у самого уха, слышал Зойкины стоны, но еще не вспомнил, что произошло. Так и лежал в сенях за дверью, забытый всеми, пока до него не донесся слабый писк. Слепой зашевелился, попытался встать.

Словно ждал этого писка и вспомнил все.

За дверь заглянула соседка.

— Тебе чего, дедушка?

— Родила? — еле слышно спросил слепой.

— Родила… С внуком тебя… Или кто он тебе? С правнуком, значит.

— Слава богу.

— Ты лежи — не до тебя тут.

— Ладно. Слава богу…

Данила притих. В другое время он попросил бы отвести себя туда, где лежал бездыханный Прохор. Упрекнул бы мертвого за то, что тот опять поторопился…

Зойка родила благополучно. Поэтому докторша в избе не задержалась, а оставила за себя медсестру. Во дворе Ганьшин спросил:

— Мальчик, значит?

— Мальчик.

— Уродом не будет?

— Не будет.

Докторша отвечала нетерпеливо, устала. Удивилась крепкому рукопожатию дорожного мастера.

— Можно туда? — Ганьшин показал на избу и пояснил: — Внук он мне.

— А… — наконец поняла она. — Только близко не подходи. Завтра заберем в больницу.

Ганьшин подошел к крыльцу. Сухо, уже по-хозяйски сказал бабам:

— Теперь, кто без дела, уходите.

Прошел в избу, присел в углу. Зойка и сын уснули. И сестра дремотно склонила голову. Необыкновенный покой посетил жилище слепого после страшного дня. А Ганьшин вздыхал: о чем-то думал. И в нем утихла боль от дочерних невзгод. А потом заулыбался и, не вытерпев, зашептал:

— Слышь…

Медсестра обернулась, приставила палец к губам.

— Ничего, я тихо… Выходим, говорю, парнишку… Нянек у меня полон дом… Назовем его Андреем. Брат у меня, Андрей, на войне погиб. Так вот, в честь его…

И рассказывал о своих планах:

— Завтра люльку ему излажу. К осени, бог даст, пристрой сделаю. Ему с Зойкой. Пускай живут…

Медсестра в ответ кивала.

— А как же иначе? Иначе нельзя… Приведись любому… Подрастет — спросит. А что я ему отвечу?.. Такое дело.

Вышел покурить и заметил в сенях слепого.

— Вот какая история… Как же теперь жить будешь?

— Авось, скоро помру, — ответил Данила.

— История…

Присев на крыльце, Ганьшин думал о новой заботе. Приходили женщины — несли Зойке еду. Лишнего нанесли, а отказать нельзя. Покормили и слепого.

Показывался на дворе выводок Зойкиных сестер. В избу Ганьшин их не пустил: отослал присматривать за матерью, которой от дурных вестей стало плохо. А сам дотемна был около старшей дочери. Когда выходил курить, останавливался около слепого.

— История…

К сумеркам отвел мотоцикл домой. Быстро вернулся. Узнал, что Зойка поела, покормила младенца. Довольный этим известием, подошел к слепому.

— Прохладно тебе тут.

— А ничего.

— Этак до утра закоченеешь. Мало тут происшествий… А виноват буду я.

— Пошто ты? — удивился старик.

— Пошто… В родстве мы теперь, а других родичей у тебя нету.

— И не думай! — заволновался слепой. — Мало тебе тут хлопот! Внучонка-то приголубь… А меня свезут куда-нибудь.

Ганьшин не ответил. Долго курил на крыльце.

Потом помог медсестре прикрепить к лампочке картонку: на кровать падал слишком яркий свет.

Услышав из сеней кашель старика, женщина сказала:

— Дедушку-то… в больницу бы, что ли?

Ганьшин с досадой отмахнулся:

— Чего там. К себе возьму его.

31

В тот вечер райкомовская машина остановилась около дома Шмелевых. Нерешительно подходила Катя к калитке. Постучала. Матвей вышел в своей замасленной спецовке. Лицо его было серым от пыли — с тоски занялся хозяйственными делами.

— Извини, если помешала.

— Ничего, — мельком взглянув на нее, сдержанно сказал Шмелев.

Катя беспокойно вертела сумочку в руках.

— Я уезжаю.

— Счастливого пути.

— Я узнала, что сегодня произошло. — Она с трудом подбирала слова. — Я хотела тебе сказать… что тоже радовалась, когда увидела поле… А сегодня?.. Разве к этому можно привыкнуть?

— Нет!

Ее лицо прояснилось.

— Правда? Значит, ты бы не стал, как они?.. Да, я знаю, что совершил тот человек. Но ведь нельзя отвечать мерзостью? Правда?

И там, на берегу, и сейчас Матвей понимал Катю. Может быть, попытался бы объяснить, что не ее заступничество, в сущности, остановило людей. Но сейчас с горечью думал о том, насколько шаткой оказалась их короткая дружба. И в этом не оправдывал девушку. Поэтому сказал с угрюмым упрямством:

— Там был дядя Егор. Там были все.

На ее лице отразилась боль.

— Я так и знала…

Только теперь Матвей решился посмотреть ей в глаза и удивился отчаянию в них.

— Ну, что ты смотришь?

— Тот тип успел поссорить и нас.

— Он? Разве в нем дело?

— С вами тогда никто не спорил, — сухо сказал Матвей. — Просто им было очень трудно.

— Это — оправдание? Ты — беспринципный, Шмелев!

Матвей пожал плечами.

Катя побежала к машине. Она плакала. И он понял, что непоправимое случилось не там, у реки, а в эти короткие минуты.

32

«Вася!

— Что-то мне худо сейчас. Нет, дела, в общем, хороши: отсеялись, озимые радуют, травы — на редкость. Осенью меня обещают послать в Москву на выставку. Окончились хлопоты матери с новым домом.

И вот — худо. Впрочем, потому и сел за письмо, чтобы поделиться с