Здравствуй, поле! - Николай Николаевич Новосёлов

Казалось, Пашка вовремя сделал взмах ножом, но от сильнейшего толчка в грудь опрокинулся на спину. Матвей наступил ему на руку, и нож оказался на земле.

Пашка весь сжался, закрыл голову руками — ждал расправы.

Шмелев поднял нож. Почему-то внимательно рассмотрел с большим тщанием вырезанную на рукоятке женскую голову. Размахнулся. Со стороны реки донесся тихий всплеск.

Злость стала проходить, зато росло отвращение: казалось, от нечистого, опухшего Пашки исходил смрад. Матвей пошел, не оглядываясь.

А когда все-таки оглянулся, на тропинке никого не было.

29

Катю он отыскал на полпути к Каменному Логу. Река была скрыта густыми зарослями тальника и только в том месте открывалась песчаной отмелью. Катя в купальнике лежала на песке и читала книгу. Едва заслышав в кустах шаги, обрадованно крикнула:

— Шмелев! Давно тебя жду!

Разодетый во все новое тракторист поразил ее своим великолепием.

— Ух, какой ты, Шмелев! Ух, какой ты…

Матвей смутился от этой похвалы, поспешил сесть рядом.

— Сегодня — вроде праздника у нас: кончили сеять.

Она разглядывала его, удивленная и притихшая.

— Это совсем не значит, Шмелев, что… ты вскружил мне голову.

— Конечно.

— Я — как товарищу.

— Понимаю.

Он глубоко вдыхал прохладный речной воздух и молчал — еще не улеглось волнение от встречи с Пашкой.

— Говоришь, кончили сеять?

— Кончили. Хорошо управились.

Катя вслух подумала:

— Наверное, папа скоро вернется домой… — Помолчала. — Какая я дрянь, Матвей!

— Почему?

— Вот подумала о папе. — Девушка подобрала ноги, уперлась подбородком в колени. — О том, что мы уедем из этой глуши… А ведь ты останешься здесь! Почему мне кажется, что ты… обижен судьбой, что занят очень унылым, неинтересным делом? Откуда это? Мало романтики? Что из того, что мало? — Она сердито посмотрела на парня. — А высасывать ее из пальца — лучше? Бирюльки зеленых интеллектуалов!

— Не надо придираться к слову, — примирительно сказал Матвей. — Может быть, романтика — и есть поиск призвания.

— Ты — нашел? Ты любишь свой трактор?

— Не…влюблен.

— Вот. Выходит, и тебе не достает этой романтики?

Он покачал головой. Говорил, словно раздумывал вслух:

— Нет… Об этом у нас не принято говорить. В общем, я люблю поле. Почему садовник должен любить лопату?

Он посмотрел в ее глаза, доверчивые, любопытные, чем-то сейчас похожие на Зойкины, и решил продолжать:

— Я расскажу тебе… Зимой я скучаю о поле. Даже во сне его вижу. То оно привидится мне только что вспаханным и политым майским дождем, то зазеленевшим от всходов — и мне хочется каждый стебелек приголубить рукой, — то янтарным, и по нему, как по морю, бегут волны. И каждый раз я мысленно приветствую его: «Здравствуй, поле!..» Кажется, только я один и знаю, какое оно, когда улыбается, когда грустит. Ведь только человеческие руки могут сделать его красивым или безобразным. Поэтому… одни полетят в космос, а другие останутся на Земле, чтобы сделать ее родней, уютней, и те, из космоса после тьмы, невзгод, тоски, будут радоваться: есть настоящий, земной хлеб…

— Хорошо! — Катя вздохнула. — Я вижу твое поле… Пусть цель будет близкой или далекой, но ведь важно ее знать и любить, чтобы не кружить на месте всю жизнь.

Она вскочила, забежала в воду.

— Холодная!.. Попробуй!

Крупные брызги полетели в парня. Он охнул от неожиданности, отпрянул в сторону. Но и там его настиг холодный дождь. Катя была в восторге. Тогда он прямо в костюме забежал в мелководье, схватил ее за руки и вытянул на берег.

— Матвей, в модельных!

— Черт с ними! — заражаясь ее восторгом, крикнул Матвей. — Я еще моту! — и, задрав брюки, дурашливо отплясал в воде.

Потом снял намокшие туфли, пиджак. И оттого, что оказался перед Катей босой и неприбранный, развеселился еще больше. Когда она побежала по тропинке, он с радостью догадался, что должен догнать ее. И догонял, только робко держал за руки. Она легко вырывалась. Устав, сама пошла навстречу и в изнеможении оперлась ему на плечо. Он замер, как в то, первое, утро.

— Матвей… А кроме поля… ты можешь кого-нибудь любить?

Он глотнул воздух.

— Могу…

И в этот момент со стороны села появились люди.

Матвей сразу поскучнел, отстранился от Кати. Сказал с досадой:

— Наши сюда идут.

— Пусть!

— Ты не знаешь, что они подумают.

— Какое им дело?

Он настоял: собрав вещи, убежали с открытого места и притаились за отдельным кустом. Катя надела платье. Ласково шепнула:

— Трусишка ты, Матвей!

А люди были уже совсем близко. Тракторист с беспокойством сказал:

— Кого-то ищут… Кажется, найдут и нас. — Удивился: — Что-то их много…

Он уже готовился к неприятной встрече с односельчанами, но где-то рядом послышался крик:

— Здесь!

Люди остановились. Среди них Катя узнала дядю Егора, Феню-повариху, водовоза Симона. Ее насторожили хмурые и скорбные лица.

…Когда из кустов выволокли Пашку, Матвей брезгливо шепнул:

— Обыкновенная история… Могут побить.

— За что? — удивилась Катя.

— Зря не будут.

Пашка лежал на спине. Увидев председателя, отвернулся, и Катя теперь могла рассмотреть его лицо. Широко раскрытые глаза Пашки были мутны и неподвижны.

Донесся негромкий разговор:

— Спал гад… Он и сейчас пьяный.

— Сейчас протрезвится. Прохорыч, отойди…

Пашка вскрикнул хрипло, тоскливо. Нетвердо встал на ноги. Его покачивало. Повалился было снова, но от грозного окрика устоял. Тупо озирался на людей.

— Притворяется… Ну, что, Прохорыч?..

Председатель знал, о чем его спрашивали. Отстранил рукой нетерпеливого. Но в этот момент Пашка заулыбался. Не нагло, даже не растерянно, а по-детски невинно. И Петр Прохорович, уже не помня себя, неловко ткнул кулаком в ненавистное лицо.

Катя широко раскрытыми глазами смотрела на парня.

— Ты видишь?

Матвей видел, и в нем росла тревога: не сейчас, а раньше, скорее всего в деревне, произошло что-то страшное. И прежде всего прочитал это на лице дяди Егора.

А Пашка продолжал улыбаться, только страдальчески кривился. По его подбородку ползла струйка крови.

И опять нетерпеливый крик:

— Еще смеется гад! Бей!

Петр Прохорович брезгливо отвернулся.

— Не надо… Ведите.

Но чей-то тяжелый сапог сильно ударил Пашку в поясницу. Тот ойкнул, повалился. Председатель в гневе стиснул зубы.

— Довольно!

И тут Матвей увидел подбегающую к поверженному Катю.

— Не смейте!!

Скорее отчаяние, чем требование, было в ее голосе. Это случилось так неожиданно, что люди отступили.

— Все на одного! Хуже зверей!

Ей никто не ответил. Глаза незнакомых людей смотрели на нее без замешательства, без осуждения. Она сразу почувствовала, что люди понимали ее.

И все-таки услышала недобрый голос:

— Это мы — хуже зверей?

Петр Прохорович предостерегающе поднял руку.

— Не надо, Степан! Не надо… — Девушке сказал холодно: — Мы за это ответим.

— Конечно,