Восставшая из пепла - Николай Ильинский

и нам, и населению, которое еще томится в гитлеровском рабстве, — продолжал Константин Сергеевич. — Наша подготовка понятна, а как настроить население, придать ему уверенность? Есть разные способы — листовки, например… Наш политотдел как раз собирается печатать такие листовки с целью распространения их с помощью авиации среди населения оккупированных районов. … Кстати, что бы вы предложили, с какими словами обратились бы к тем, кто нас долго и терпеливо ждет?

Такой вопрос застал всех врасплох. Бойцы молчали, раздумывая. Слышно было, как тянули они губами кипяток и пили маленькими глотками.

— С какими словами! — первым нарушил молчание Коржиков и вытер рукавом телогрейки влажные губы. — Должно быть, с задушевными…

— Чтоб вы знали, — прекратил пить чай и отставил от себя кружку Осташенков, — в моей башке таких слов кот наплакал… Нет, я мог бы крепко загнуть по адресу фашистов, что я всегда и делаю, расчет не даст соврать, но, — пожал он плечами, — обратиться ко всему нашему народу — кишка тонка!..

— А что! — поднял голову Макухин. — Обложить матом гитлеровцев — вот и вся недолга… Они стоят того!.. И народ поймет!.. Как пить дать, поймет!

В землянке дружно рассмеялись.

— Один выброс листовок намечено произвести над нашим родным краем, — испытующим взглядом Константин Сергеевич посмотрел на Виктора. — Может быть, и в Нагорном их увидят и прочтут… Нагорное — это наше село, — пояснил капитан собравшимся.

— Тогда что думать! — вступил в беседу Чугунков, молчавший до сих пор. — Напишите: так, мол, и так, я, бывший директор вашей школы, а теперь товарищ капитан, сообщаю…

Из кружек стал выплескивался чай — так хохотали артиллеристы!

— Нет, подождите, в этом есть смысл, — вытирая кулаком глаза, на которые от смеха набежала слеза, заметил лейтенант Герасимов. — Одно дело листовка обычная — для всех и для каждого… Другое дело — листовка адресная… Подняли бы ее в вашем Нагорном и поняли бы: это весточка от того-то, значит, он жив, действует, фашистов бьет и нас скоро спасет от коричневой чумы…

— Ну, так же вот прямо не напишешь, — усомнился Константин Сергеевич. — Листовка — это же не личное дело кого бы то ни было…

— А у меня есть идея! — оживился Виктор. — Константин Сергеевич, какое стихотворение вы нам в школе чаще всего читали?

— Стихотворение? — задумался капитан. — Учитель обычно много стихотворений читает, особенно по литературе или по истории… Не помню… Пушкин, Лермонтов… Обычное дело!.. Много читал, всего не упомнишь…

— Нет, нет, вспоминайте! — стоял на своем Виктор. — С этого стихотворения вы всегда начинали первый урок по истории СССР… Кстати, с этого стихотворения я стал увлекаться поэзией…

— Да, да, он нынче такие стихи нам прочел! — не без гордости сообщил Коржиков. — Здорово получилось!.. Свои стихи!..

— Не то, не то, — отмахнулся Виктор, краснея. — Какой я поэт!.. Я говорю о русской, классической поэзии, более того, о нашей, воронежской!..

— Ты имеешь в виду Ивана Саввича Никитина? — встрепенулся Забродин. — Его «Русь»? Да, да… это было моим вступительным словом всегда на первом уроке… «Русь» — мое любимое произведение Никитина! — И он начал читать стихи наизусть:

Под большим шатром

Голубых небес

Вижу; даль степей

Зеленеется.

Затем последовали второе, третье, четвертое четверостишия. Лейтенант, весь орудийный расчет, сержант Елагин отставили кружки с недопитым чаем и заслушались незвонким, но мягким, приятным голосом капитана. Вспоминая знакомые строки, ему стал помогать Виктор:

Это ты, моя

Русь державная,

Моя родина

Православная…

— Вот только о православии… — попытался было вставить свое отрицательное отношение к религии парторг Елагин, но Коржиков, бесцеремонно нарушив субординацию и партийную этику, перебил сержанта: ему тоже задавали на дом отрывок из этого очень длинного, как ему тогда казалось, стихотворения, и он, гордо выпячивая грудь, включился в ряды чтецов:

У тебя ли нет

Про запас казны,

Для друзей стола,

Меча недругу?

— Да, да! — подскочил с места Павел Александрович. — Меча недругу!.. Именно меча, чтоб вы знали!..

И чтение стихов в три голоса продолжалось:

И в глухих степях

Под сугробами

Улеглися спать

Гости навеки!

— Слышите? — взволнованный Осташенков принялся шагать из угла в угол по тесной землянке. — Это же про наши степи, чтоб вы знали, и незваные гости — гитлеровцы, черт бы их побрал!..

Хоронили их

Вьюги снежные,

Бури севера

О них плакали…

— Конечно, мы плакать о мерзавцах не станем… Нет, не станем! — комментировал стихи Павел Александрович и грозил кулаком в маленькое забитое снегом оконце землянки. — Одна им дорога — носом в сугроб!.. Пусть знают…

Последние строки читал только Константин Сергеевич, и с такой эмоциональностью и проникновением, словно слушали его не взрослые, а русые, чернявые, рыженькие детишки из Нагорного, впервые севшие за пахнувшие краской парты:

Уж и есть за что,

Русь могучая,

Полюбить тебя,

Назвать матерью.

Стать за честь твою

Против недруга,

За тебя в нужде

Сложить голову.

Чтение закончились, наступила благостная тишина, которая длилась с минуту и была нарушена Коржиковым.

— Вы как хотите, — вдруг сказал он проникновенно, — а у меня по спине мурашки побежали…

— Кстати, чем не листовка? — заметил лейтенант Герасимов. — Отрывки из этого стихотворения задавали в школе, но тогда они не производили такого сильного впечатления…

— Это во-первых, — продолжил мысль лейтенанта Виктор. — А во-вторых, представьте себе, что листовка с этими стихами опустилась с неба прямо в Нагорном!.. А? Все, кто учился в нашей школе и помнит уроки Константина Сергеевича, а их все помнят, даю голову на отсечение, узнают, что это именно он, наш директор школы, выбросил листовки. И в-третьих, что понятно само собой, — он жив-здоров и бьет фашистов!.. Я уже теперь ясно вижу радость на лице Антонины Владимировны, жены Константина Сергеевича… Да и не только на ее лице!.. Правда, на лицах наших полицаев я вижу и другое… Это тоже понятно!

— А у тех рожи станут кривые, — усмехнулся Чугунков.

Прощаясь, Забродин подал Виктору сложенный листок бумаги, на котором что-то писал, находясь в землянке.

— Возьми, — сказал он, — когда понадобится, предъявишь… Даю заранее, ибо война…

Не читая, Виктор спрятал листок в карман. Он догадывался, что капитан дает ему рекомендацию в партию.

Утром следующего дня начальник политотдела дивизии полковник