Восставшая из пепла - Николай Ильинский

— Где тексты листовок? Где? Вот-вот начнем наступать, а у нас ни строчки!.. Население-то оккупированных районов надо готовить…

Первым на стол начальника положил лист бумаги капитан Забродин. Полковник только взглянул на бумагу и тут же, округлив глаза, взглянул на Константина Сергеевича.

— Это что?

— Листовка, товарищ полковник.

— Не шутите, капитан! — полковник указательным пальцем небрежно отсунул лист бумаги на край стола. — Это не листовка!

— Никаких шуток с моей стороны, товарищ полковник…

— Как так?! — взял опять в руки лист Реутов. — Здесь же… только стихотворение, — стал бегло читать, наморщив лоб. — Н. С. Никитин, «Русь»… Ну да, поэт воронежский, знаю… Но только стихи — это не листовка!

— Позвольте, позвольте, Василий Назарович, — подошел к столу заместитель начальника политотдела майор Шуцкий, глянул одним глазом на содержание листа. — Действительно, только стишок… Даже не написано «Смерть немецким оккупантам»… Но мы же не пособие для школьников готовим, Константин Сергеевич!..

— «Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо», — процитировал капитан известную строку Маяковского. — Это одно, а другое — мы ведь Воронежский фронт, находимся на воронежской земле, листовку готовим для населения Воронежской области, стихи воронежского поэта… Все логично, Вениамин Федорович!..

— Какая логика, какая логика! — горячо возразил Шуцкий. — Каждая область страны имеет своего знаменитого поэта, что же мы… с помощью листовок будем печатать энциклопедию звезд поэзии?

— Кстати, вы сами где родились, товарищ майор, если, конечно, это не секрет? — вопросительно, с ехидцей в голосе спросил Забродин у заместителя начальника.

— Не секрет, — неохотно ответил тот. — Моя малая родина — Брянщина!..

— Вы — земляк Федора Ивановича Тютчева!

— Тютчев — дворянский трубадур! — повысил голос Шуцкий. — Буржуй недорезанный…

— Тютчев — великий русский поэт!

— «Люблю грозу в начале мая»! — с презрением в голосе прочитал майор. — В этом ли его величие? Повторяю: подпевала буржуазии! — Щеки у Шуцкого покраснели от напряжения, на скулах заходили желваки. — Сторонник царского режима… Подумаешь, «умом Россию не понять»! А чем же ее, толстозадую, понимать-донимать, аршином, что ли?… И вообще, товарищи, до чего мы дожили!.. О погонах заговорили!.. Хотят на наши плечи погоны прицепить!.. Да я их, этих золотопогонников, в гражданскую направо-налево… без сожаления!..

— Суворову погоны не помешали через Альпы перейти, Кутузову — изгнать из России Наполеона… Погоны — это же традиция русской армии, Вениамин Федорович! — отстаивал свое мнение Константин Сергеевич.

— Так то русской!.. А мы Красная армия!

— Товарищ Сталин в качестве наших боевых символов назвал имена великих полководцев прошлого и даже… князя… Да, да князя Александра Невского!..

— Он немцев бил, — отрезал Шуцкий. — Сегодня это актуально!..

— Он родину защищал от врагов, а немцы это или татаро-монголы — неважно…

— Вениамин Федорович, не спорьте с учителем истории, — улыбнулся полковник Реутов, бережно положил на стол лист со стихотворением и накрыл его ладонью, словно защищая от сильно возбужденного майора. — Будем считать Ивана Саввича Никитина автором одной из наших листовок, а его «Русь» — метким оружием… Так и напечатаем, каши маслом не испортишь…

— Разумеется, — ехидно усмехнулся Шуцкий, — если это масло не прогорклое…

Полковник даже несколько оторопел, что было заметно по его нахмуренным бровям и побледневшему лицу, ставшему особенно суровым. Он взял стихотворение, поднес поближе к своим несколько близоруким глазам и стал читать хрипловатым баском:

Уж и есть за что,

Русь могучая,

Полюбить тебя,

Назвать матерью.

— Ну? — глянул он на майора и, не дождавшись от него ответа, продолжал читать:

Стать за честь твою

Против недруга,

За тебя в нужде

Сложить голову!

— Вы это называете прогорклым маслом? — опять бросил он короткий взгляд на Шуцкого. — Печатать! — и в углу листа размашисто наложил свою резолюцию.

Майор, втянув голову в плечи, поспешно вышел из помещения.

VII

Несколько дней подряд бушевала вьюга, обильно, как из мешка, сыпался снег, расстилая на полях и лугах для отбеливания широкие холсты, которые и так были белы до боли в глазах, особенно когда на короткие минуты сквозь тучи прорывались лучи солнца. Но, видимо, и ветер, выбившись из сил, устает и, сложив крылья, тихонько покачивается на опушенных снегом ветвях сада. Наконец на дворе все стихло, озябшие трубы перестали сиротливо завывать и будто дружно закурили, поднимая высокие столбы дыма к небу, которое чистой голубой чашей опрокинулось над утихомирившимся краем. Насидевшиеся на горячих кирпичах печки или лежанки в тесных стенах хат дети с криком и смехом высыпали на улицу. В шумных играх они забывали о войне, хотя и играли-то в войну, забрасывая друг друга снежками.

В кутерьме и гвалте они не сразу услышали далекий гул самолета. А когда услышали и подняли головы кверху, откуда, искрясь в лучах невысокого зимнего солнца, сыпалась на них мелкая густая изморозь, то почти в зените голубого купола увидели маленькую белую точку. Это летел советский самолет. На околице села, где пересекались две дороги, еще летом немцы оборудовали постоянный пост. Мадьяр, топтавшийся на снегу в больших соломенных чунях, тоже любовался чудом природы, даже подставлял руку в перчатке под сверкавшую невесомую изморозь и улыбался, а когда вслед за детьми, игравшими здесь же, взглянул на небо, то заметно взволновался и испуганно засуетился. Забормотал о чем-то на своем языке и замахал на детей обеими руками, дескать, не скапливайтесь, разбегайтесь, ибо сверху подумают, что это солдаты, и начнут бомбить.

А дети только смеялись, месили вокруг поста сугроб. Глазенки у них зоркие, не то что у взрослых, — хорошо видели самолет. Советская авиация все чаше и чаще стала появляться над оккупированной территорией, хотя ни в Нагорном, ни в ближайших селах еще не было заметно больших скоплений немецких войск или их союзников — венгерских, румынских и реже итальянских. Пацаны окружили постового и, крича наперебой, тыкали в небо пальцами: вон, вон летит наш бомбардировщик!

Напрасно боялся венгерский солдат, пытаясь разогнать мальчишек. Вместо бомб дети опять же первыми увидели высоко, на фоне голубого неба белых голубей, медленно раскачивавшихся и опускавшихся на засугробленную землю.

— Листовки!..

— Лови их! — кричали детишки.

И даже постовой успокоился: листовок он не боялся. Но эта весть встревожила старосту.

— Как листовки, откуда, кто посмел?! — сердился он и вместе с полицаями и любопытными односельчанами, прежде всего молодыми ребятами, бежал по улице Нагорного к месту неожиданного происшествия. Свирид Кузьмич и полицаи только что обсудили безрадостные перспективы: всем было ясно — отступление немцев неизбежно.

— Уж больно обожглись они в Сталинграде…