Дом из парафина - Анаит Сагоян

– Хочется назад? – с иронией спросил Сандрик.

Для Сандрика Грузия, которую он запомнил хорошо, была страной свободных скитаний по руинам недостроенных панелек, где можно было частенько напороться на поножовщину, страной ковыряний в парафине рыхлой свечи по ночам, страной купаний в холодной воде в непрогретой ванной. И этот незабываемый привкус «другой» жизни, которую теперь открыто транслировали на экранах, – разве это твердое доказательство собственной причастности ко всему живому могло не нравиться подростку, решившему, что взрослеть можно только так?

– Назад… Назад. Да, нас кормили иллюзией. Но ее порции были, черт возьми, больше! А что сейчас? Из иллюзии счастья нас перебросили в иллюзию свободы. И мы совсем не стали свободными. Вольными – да. Вольными делать что угодно. Где угодно и как угодно, лишь бы выжить. А хочется, чтобы все было как раньше: «копейка» в гараже, копейка в кошельке. Пикники у озера. Праздники на сто человек. Но чем дольше мы хотим оставаться прежними, тем сильнее выпадаем из нового времени, – Серж нервно заерзал, услышав Жаннины приближающиеся шаги.

Жанна вошла в кухню и устало опустилась на стул. Все втроем прислушались: в тишине умирала маленькая семья.

– Уснул наконец, – утомленно протянула Жанна и потерла руками колени. Потом развернула ладони и бессмысленно уставилась на линии жизни. – Я так ему ничего и не сказала. А может, и не надо?

Сандрик и Серж удивленно обернулись на нее.

– Зачем рассказывать, если я так никуда и не решусь улететь? – продолжила она. – А Данька – он такой, запомнит надолго. Часто еще вспоминать будет, как мама хотела. его бросить, – Жанна опустила лицо на линии жизни и тихо заплакала. От нехватки воздуха ладонь присосало ко рту, и Жанна съежилась. Спазмы между тяжелыми вдохами стали продолжительными и звучали теперь глуше.

Серж отвернулся к окну, а потом и подавно скрылся за занавеской. Теперь виднелись только его спина и плечи, на которых тонкая футболка пошла рябью. Сандрик потянулся к Жанне, и они от безысходности обнялись.

– Я сожгу билеты, вот прямо сейчас сожгу! И золота больше в доме не осталось, чтобы сдать и купить новые. Сожгу… сожгу, – Жанна впилась зубами в свитер Сандрика на плече. От нескончаемого потока мыслей ее стало мутить. В затылок снова вцепился невидимый зверь.

Неоднородная тишина продолжалась минуты две: скрипел чей-то стул, кто-то время от времени сопел. За окном на фоне общей черноты синими пятнами проступали девятиэтажки, а в окнах потухали желтые огоньки.

– Не улечу. Ну ее, сытую Америку! – Жанна вдруг решительно отстранилась от Сандрика и прикоснулась пальцами к своим подрагивающим губам, будто нечто важное осознала. – Нельзя так.

Мужчины в комнате поняли, что это черта. Та самая, когда вот-вот будет принято решение. И ни в коем случае нельзя вмешиваться: поддержать Жанну в ее новом векторе непреклонных мыслей было опаснее, чем молча выжидать. Сложнее было Сандрику, чем Сержу: хотелось по-детски плакать, по-юношески учить жизни. Но было важно по-мужски выстоять. Переждать бурю. Присмотреться, прислушаться.

– Не улечу, – Жанна отняла пальцы от губ и уставилась на потрескавшийся кухонный кафель.

* * *

Даня цепко обхватил руками Жаннины ноги, в которых непрерывно то рождались, то глохли мелкие судороги.

– Хорошо быть маленьким и прижаться к маменьке, – Жанна опустила руки на плечи сына и глотнула порцию воздуха, который мгновенно застрял в горле.

– Здесь так шумно. Хочу тихоту! Мама, ты же тихолог. Сделай что-то!

– Глупенький мой, никак не запомнишь. Да и кому теперь интересно, что я «тихолог». Им руки нужны. Не советы. Потерпи, мой хороший.

– А когда ты прилетишь назад?

Жанна опустилась к Дане и укрыла его щеки своими ладонями.

– Не больше месяца. Я буду звонить каждый день. Каждый божий день. Мы будем разговаривать. Я пришлю тебе огромного динозавра. Скажи, чего еще ты хотел бы?

– Зачем присылать? Ты же сама прилетишь. С динозавром!

Руки Жанны обессиленно сползли на Данины плечи. Она встала, мрачно вытащила из сумки папку с бумагами, достала обратный билет и протянула Сандрику:

– Вот он. Свою функцию в посольстве билет уже выполнил. Мне-то он зачем через десять дней. Просто порви его.

– Умница такая, а вдруг в аэропорту снова потребуют предъявить обратный? – Сандрик выхватил билет и сам вложил его назад в папку. – Не живи одними эмоциями. Решила – делай. Передумала – никого не вини.

– Я никого не виню.

– Зато мы вокруг только того и боимся, что ты передумаешь и потом всю жизнь будешь это нам в укор ставить: мол, убедили остаться, не лететь!

– Успокойся, малыш! – бросила язвительно Жанна.

– Да что ты! Я тебе даже в сыновья не гожусь, младшенькая.

На табло высветился Жаннин рейс. Она машинально бросила сумку на пол и обняла Даню.

– А теперь отвернись, – шепнула она ребенку.

Даня послушно отвернулся. Всё как прежде. Любимая с некоторых пор игра.

– Ну же, падай!

Даня уже не думал. Он теперь верил как никогда. Если закрыть глаза, никто никуда не исчезнет. Все не то, чем кажется на первый взгляд. Даже кроличья нора может быть входом в храм тамплиеров. Мальчик откинулся назад и у самой земли упал в мамины руки.

– Храбрец! И как это называется? – Жанна опустилась на колени.

– Прыжок веры!

– Точно! Потому что я тебя всегда поймаю. Иначе никак.

Даня уложил свои маленькие ладони на щеки матери, совсем как это делала она.

– Мам, ты не думай, что ты – остров и тебя унесет. Просто на самом деле там, где очень низко, все залило водой. И тебя совсем никуда не унесет, потому что под водой ты все равно соединена с нами.

В громкоговоритель равнодушно объявили о начале регистрации. Жанна решительно посмотрела Сандрику в глаза.

– Обними Сержа. Скажи, что я его люблю, даже если он так не думает. Мне жаль, что он не захотел… – Жанна сделала глубокий тяжелый вдох, чтобы восполнить нехватку кислорода.

И впервые Сандрик почувствовал к Жанне гнев вперемешку с любовью. Это удалось тогда, когда не осталось больше ничего, кроме прощения. Которое не нуждается в словах. Которое ни к чему не обязывает. За которое даже не ухватиться, потому что оно не спасет. Не прокрутит пленку назад. Но за которым стоит новое, чужое время и попытка не выпасть в