Дом из парафина - Анаит Сагоян

В тбилисских девяностых картонки из-под сигаретных блоков были у всех под рукой. Их не выбрасывали: оттуда выгружались-выкуривались все пачки, а сами коробки работали на людей дальше. На внутренней стороне, белой и завораживающей, как самая незаполненная пустота, записывались имена должников в продуктовых ларьках. На пустых блоках велись учетные записи. Кириллицей и без расшифровки строчились тексты Тупака Шакура[6]. На пустых блоках, выпрошенных у старших, дети и подростки рисовали черепашек-ниндзя или «Форды Мустанги» из жвачек Turbo Kent. И только когда не оставалось белого места, их подкладывали под скрипящие двери. А когда картонки стирались и двери снова начинали болтаться, бывшие блоки бросали в печку, чтобы они служили дальше, согревая холодные панельные дома с перекрытым навсегда центральным отоплением. И потом наконец, выдуваясь дымом в свой бумажный рай из труб, сигаретные блоки оставляли людей.

Сандрик вышел из магазина и, доедая хлеб, добрался до автобусной остановки. Автобуса он так и не дождался. Подъехала, покачиваясь, маршрутка. Народ стал без очереди, в тихой панике ломиться внутрь. Казалось, что выходящие перелезают наружу через головы входящих. Такая слаженная, отрепетированная сценка.

Сандрик поднялся в маршрутку, и его мгновенно придавило к окну спиной, подперло с боков. Но так было даже надежнее: некуда падать при сильной раскачке. Можно закрыть глаза и расслабиться, как на волнах, и тебя прибьет течением к берегу. А если не закрывать глаз и не пытаться отстраниться, то ездить весьма жутко: маршруточникам в Грузии впору аплодировать, как пилотам, с трудом приземлившим пассажирский самолет. Не то чтобы водители маршруток – герои одного ряда с пилотами. Просто после стрессовых ощущений в пути долгожданное облегчение пассажиров схоже.

Дед не выходил из головы. Годы назад, когда Сандрик был совсем маленьким, а дед – все еще в своем уме, Сандрик перебегал по крышам гаражей, залезал в разные углы. В тбилисских дворах у детей водилось хобби – собирать гильзы (а их было хоть отбавляй). И ведь красивые такие были – золотистые, заостренные. Чем больше у тебя гильз, тем ты круче. Вопрос о том, где их применить, не стоял вообще. Вот Сандрик и намечал себе сложные, непроторенные пути в поисках гильз – в кустах малины, куда мало кто осмеливался залезать, в проемах за гаражами. Так он однажды перелез со двора через гараж на оживленную обочину дороги, где и увидел деда. Тот переминался с ноги на ногу и, держа руки в карманах куртки, напевал себе под нос: «Нет, ребята, все не так, все не так, ребята!»[7]

– Сандрик? – Дед вздрогнул, обнаружив внука совсем рядом, и, съежившись, стал загонять старую коляску за ближайший куст. – Ты как сюда пробрался? Здесь дорога, машины, мама сердиться будет.

Заметив, что внук не отводит глаз от коляски, дед нервно достал сигарету, зажег ее и закурил, отвернувшись.

– Чья это коляска? – начал Сандрик, хотя отлично ее помнил. В ней он спал, в ней его иногда кормили, даже когда он слегка из нее вырос. Сандрик был привязан к старым вещам.

– Да вот, решили мы тут с мамой и папой подарить твою старую коляску знакомым. У них ребенок родился, им очень сложно. Времена такие. Ну, ты вырастешь, поймешь. – И дед затянулся.

На коляске лежал большой картон из-под сигаретного блока, и на нем была нацарапана цена. Сандрик молча подсчитал, сколько батончиков «Сникерса» мог бы купить на вырученные от коляски деньги: вышло не больше десяти. Дед же считал не батончиками, а мешками картошки или риса.

Сандрика захлестнула обида. Он подбежал к коляске, схватил ценник и умчался с ним прочь. Дед еще неделю не поднимал на внука глаз. Потому что соврал. Или потому что коляску все равно продали.

Однажды Миша пришел домой и коротко бросил, разуваясь в прихожей:

– Сплавил! – И достал из кармана скомканные рубли, а потом одну купюру за другой, пересчитывая, положил на трюмо. Вышло бы десять батончиков «Сникерса», подумал тогда Сандрик, стоявший неподалеку.

* * *

– Знаешь, почему он помнит тебя? Потому что ты ему по большому счету никто.

– А где связь в твоих словах? – Серж открыл холодильник и достал оттуда заляпанную кастрюлю.

– А вот нет ее, связи. Чем меньше связи между людьми, тем проще их забыть. Но, с другой стороны, тем проще их помнить. Потому что ты не должен. А когда должен, когда связь важна, она так сильно давит, что ты от нее бежишь, если вдруг что-то стало не так.

– Сандрик, ты никогда не был обузой для деда. Он тебя всегда любил. Иногда нужно уметь принять бессилие людей перед старостью. Он не хотел забывать. Просто его мозг – он уже очень устал. И не будь к деду так жесток! – Подняв крышку, Серж сморщился и стал без особого энтузиазма выгребать ложкой остатки риса со дна. – У Жанки не переваривался. Никогда. Интересно, а в Америке своей она ест рис? Или, может, ей там какой-нибудь мексиканец буррито по утрам готовит?

– Она звонит?

– Да. Но я поставил на телефон определитель номера. Теперь как «плюс один» вижу, так сразу Даньку зову трубку брать.

– Да, Серж. Вот видишь, – Сандрик помрачнел.

– Чего?

– У каждого свой Альцгеймер.

– Эх ты, умник! Слышал звон, да не знаешь, где он. Не болезнь Альцгеймера это вовсе. Ты посмотри, как он изъясняется. Старик в здравом уме. Не видел ты и не слышал людей с Альцгеймером.

– Ну, тогда втройне больно, – тихо заключил Сандрик.

В кухню забежала курица, забрызгав кровью белую выпуклую дверцу холодильника. Прыгнула на стул, с него – на стол, худыми лапками наступила Сандрику на пальцы рук и уставилась ему в лицо. Тонкой обрубленной шеей.

– Но деду я не верю все равно, – добавил Сандрик, отдернулся от куриных лапок и, встав, отошел к окну. – Альцгеймер, слабоумие, старость – неважно. Он помнит и притворяется.

Серж расставил тарелки, снял с конфорки чайник, достал пакетик чая и стал поочередно топить его то в одном, то в другом стакане.

В зале зазвонил телефон. Длинный, необычный звонок разорвал затянувшуюся тишину. Заметив безучастность Сержа, нарочито спокойно насвистывающего себе под нос, Сандрик решительно поспешил в комнату.

Плюс один. Говорить приходилось громче обычного, почти кричать. Пара бессодержательных фраз. Расспросы о ребенке. Ребенок в саду. Ты же знаешь, он в это время всегда в саду. Всё хорошо. Ест хорошо. Умнеет