Год без тебя - Нина де Пасс

– Кара, ты забываешь о том, что сама ее оберегала. Что это ты засомневалась, искренен ли Джеймс, что это ты вызвалась отвезти ее домой…

– Поэтому она и погибла! – восклицаю я – слова комом встают в горле. – Это из-за меня мы ушли. Из-за меня она села в ту машину.

Мы надолго замолкаем и смотрим друг на друга; в установившейся тишине я наконец перевожу дух. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Вдох, выдох. В его зеленых глазах мелькает решимость, и, не разрывая зрительного контакта, он говорит:

– Здесь у тебя есть второй шанс.

Я разглядываю свои руки.

– И в чем его смысл? Сейчас выпускной год. Сколько мы здесь пробудем? От силы девять месяцев? А потом все вернутся туда, откуда приехали. За это время ничего не изменится.

– Все уже изменилось, разве нет?

– Гектор, ты меня не понимаешь.

– Понимаю, Кара, – говорит он. – Еще как, поверь. Что я тут пытаюсь тебе втолковать – согласен, не очень красноречиво – здесь у тебя есть новый шанс на жизнь. И, сказать по правде, ты им уже вовсю пользуешься. Я серьезно: ты говоришь, что когда-то вела себя ужасно, но здесь с тобой довольно приятно общаться…

Я бросаю на него уничтожающий взгляд, и уголки его губ едва заметно ползут вверх.

– Кажется, ты меня переоцениваешь.

Гектор мотает головой:

– Не соглашусь.

Его искренность пугает меня – а еще пробуждает желание принести миллион самых разных извинений.

Но выдавить из себя у меня получается только одно:

– Прости, что докопалась до тебя тогда. Ты мне столько поблажек делаешь. Фред прав насчет меня, Гектор. Я много чего скрываю, но ты почему-то все равно не отворачиваешься от меня. Хотелось бы мне донести до тебя, что оно того не стоит.

– Забей на Фреда, – раздраженно говорит Гектор. – Он даже не попытался тебя понять.

Но слова Фреда не выходят из моей головы. Мне хочется сказать Гектору, что Фред – единственный, кто видит меня насквозь. Я волк, Гектор, а ты этого не замечаешь.

– Я не могу здесь остаться.

– Ты должна здесь остаться, Кара. Неужели ты сама не видишь? Ты только что призналась мне в таких серьезных вещах, и ничего ужасного не случилось.

До нас доносятся голоса и хлопанье дверей – все возвращаются с конкурса.

– Мне пора, – Гектор, соскользнув с кровати, шагает к двери. Но прежде чем открыть ее, поворачивается ко мне. – Послушай, Кара, я не говорю, что будет легко, и уж точно не собираюсь приукрашивать для тебя реальность. Завтра утром все будут шептаться о том, что произошло сегодня, – ты вооружила Джой и Ханну темами для сплетен на несколько месяцев вперед, – и я сомневаюсь, что враждебность Фреда ослабнет. А еще Рэн…

У меня в животе все сжимается.

– А что с Рэн?

– Рано или поздно тебе придется все ей рассказать, сама понимаешь. Пусть не такая нетерпеливая, как я, она все равно живой человек. Тебе придется впустить ее в душу, если ты собираешься дружить с ней в будущем.

Голоса в коридоре становятся громче, и я мысленно велю ему уйти до того, как вернется Рэн, чтобы я успела притвориться спящей и мне не пришлось заводить с ней разговор.

– Прости, – продолжает он, открывая дверь, – но я честен с тобой, потому что ты была честна со мной. Я говорю тебе неприглядную правду в лицо, потому что так мы с тобой и должны общаться. Без недомолвок.

В том-то и проблема, Гектор, думаю я, когда он уходит. Я не была с тобой честна.

16

Как и предсказывал Гектор, у моего срыва в день юбилея школы суровые последствия. Тех немногих, кто его пропустил, быстро вводят в курс дела, поэтому шепотки и косые взгляды, словно тени, сопровождают меня на протяжении всей недели. Всякий раз, когда я оказываюсь рядом, Джой и Ханна заводят разговор о поездке на каток, и слова «с катушек съехала» доносятся до меня бессчетное количество раз. Рэн, как верная подруга, увиливает от этой темы, но между нами – пропасть недосказанности. Как мы можем притворяться, что ее нет? Даже вечера, промежутки спасительного спокойствия, теперь похожи на сражения.

Потому что сны вернулись.

Она снится мне почти каждую ночь: дождь бьется в лобовое стекло, слезы текут по ее лицу… Почти сразу машина разбивается, и я просыпаюсь со спертым дыханием, в ужасе от того, насколько реальным все это ощущается. Та ночь во всех подробностях, о которых мне обычно невыносимо думать. Рассказ Гектору о том, что случилось в Новый год, воскресил те события моей памяти – в высоком разрешении.

Не могу избавиться от чувства, что хожу по очень тонкому льду: однажды твердь под ногами треснет, и я провалюсь. И все же я не звоню матери и не прошу ее забрать меня отсюда. Не могу точно сказать, почему.

На следующий день, в пятницу на уроке физры, я вспоминаю, зачем хотела ей позвонить. Мы снова занимаемся в помещении, смешанными командами играем в баскетбол. Мне велят сделать передачу парню по имени Дрю, с которым Фред теперь проводит все время.

– Мне уже переживать, что ты мне в напарницы досталась? – ухмыляясь, спрашивает он. – Я к тому, что на улице-то скользко, – он передразнивает, – и, наверное, небезопасно.

Передразнивает он, конечно же, меня. Но вокруг никто не заходится смехом и не бросает на меня взгляды, к которым я уже привыкла, – вместо этого из ниоткуда возникает Фред.

– Оставь ее в покое, Дрю, – говорит он.

– А что? – отвечает Дрю. – Я не сказал ничего нового – вся школа это уже слышала.

Я жду, что Фред согласится, но он удивляет меня, заявляя:

– Чувак, просто прекрати.

Раздраженный этим выговором, Дрю бросает через плечо:

– Господи, да что с тобой, Фред? Влюбился в нее, что ли? – Говорится это тоном, который явственно дает понять, что на такое может быть способен только чокнутый.

Я не шевелюсь, все еще пораженная внезапной галантностью Фреда. Я поглядываю на него с благодарностью; его лицо остается каменным. Он возвращается к игре и тихо говорит:

– Для ясности: я однозначно в тебя не влюблен.

Я делаю шаг вперед – мы оказывается бок о бок – и тихо отвечаю:

– И слава богу.

И вот он – сигнал, который говорит, что я все-таки могу пробить эту стену. Всего секунда, непроизвольное сокращение мышц, которое Фред пытается скрыть, но я все же замечаю его: намек на улыбку.

После домашки я устало тащусь сквозь потоки слякоти к опустевшей