В грозу - Борис Семёнович Неводов

— Когда бы не то, раз сказано, должна исполнять.

— Расфырчался, смотрите какой! — Анка села на нарах, подобрав под себя ноги, — плесни на тебя, зашипишь. Тебя бы вместо разжиги под котел, лапшу варить, а то тетка Аграфена жалуется — дрова сырые.

Девушки засмеялись. Это уже было слишком, Максим не на шутку рассердился.

— Я тебе не малайка и шутить не позволю. Вот если на бороновании у тебя встанет трактор…

Девушки сидели и лежали на нарах, томились от безделья: машины просмотрены, проверены, смазаны маслом, только воды подлить, заправить горючим — и заводи. Скучно! Стычка с Максимом — прямо развлечение. Анка легла на живот и, глядя своими зелеными глазами на Максима, озорно затянула:

Полюбила тракториста,

К нему в поле бегала,

Если б дома не ругали,

Расставанья не было.

Вот возьми ее! Максим спрыгнул на землю. С девками и не связывайся — заклюют. Пошел по стану, не зная за что бы взяться. Постоял около тракторов, выстроенных в ряд за будкой, бесцельно и долго смотрел вдаль, в степь. Что делать бригадиру, если у него все готово к выезду в поле: машины выверены, проведены пробные выезды, раза по три обернулись вокруг стана. Моторы гудели ровно — ни стука, ни выхлопов, девушки рулили хоть куда, и он зря набросился на них. Всему причина — погода. Выезжать бы на пашню, пора бороновать, а тут, как нарочно, заладил дождь и льет и льет. Такая досада!

Максим крутнул головой: — Зашипишь, пожалуй.

Он с нетерпеньем ждал дня, когда введет трактор в борозду. Закрыл на минутку глаза и ему представилась живо вся картина. Плуги с легким шорохом вгрызались в целину. Черные, жирные, влажные от утренней росы пласты переворачивались, ложились гребнями один подле другого. И вот позади уже вытянулась широкая полоса свежей пашни, она отливала на солнце черным глянцем. Впереди, насколько хватал глаз, — степь и степь, Она медленно двигалась навстречу, покорно стелилась под колеса машины. Корпус трактора слегка вздрагивал, из выхлопной трубы, обдавая теплом, попыхивал сизый дымок. Машина шла прямо-прямо. От земли поднимался застойный упругий запах, в небе вился жаворонок и пел свою нехитрую песню… Эх, скорее бы! Разве девушки понимают это! Лежат в будке, орут во всю глотку, и голосистей всех Анка:

Я видала сон прекрасный,

Вижу: Гитлер околел,

И родной мой сокол ясный

До Берлина долетел.

Максим завистливо подумал: «им и горя нет, а ты думай за всех». Прошел к заправочному пункту. Около бочки с автолом на земле нашел шланг. «Растеряха, потом хватится».

Поднял шланг, широко шагая направился к будке. Наконец-то нашел причину, чтобы излить свое недовольство.

— Сёмка! — позвал он горючевоза. — Сколько раз говорено: все к месту прибирай. Зачем бросил шланг?

— Не бросил, а положил, — ответил Сёмка Зеленцов, хромой, худощавый паренек, — где заправляться, там же и шланг.

— Поговори с таким. Рядом дорога проезжая, кинут в телегу, вот тебе и «заправляться».

В обед приехал Червяков. Ногу с тарантаса — и сразу выговор:

— Думал где-где, а у Максима боронуют, а здесь, оказывается, тоже празднуют.

Максим вспылил:

— Садись за руль. Любую машину бери, а я погляжу.

— Почему же в других местах…

— Там, может, кур доят, а коровы яйца несут. Мне на этих машинах план весенний исполнять, и если я их в первый же день посажу…

— Сейчас день год кормит.

— Что мне об этом говоришь, будто радость на стану торчать.

— А вот торчишь…

Максим яростно надвинул на глаза кепку.

— Анка, заводи! Раз председатель велит, наше дело сторона, пусть пробует.

Анка заворчала: «загорелось», однако встала из-за стола, за которым все сидели, и вразвалку, нехотя направилась к трактору. Максим тоже подошел к машине, начал ее заводить. Загудел мотор. Анка села за рычаги управления, Максим поместился рядом. Анка с места повела на второй скорости, объехала будку, вывела трактор на дорогу. За увалом, метрах в ста, начиналась пашня. Все, бывшие на стану, — и трактористки, и Сёмка, и Казакевич гурьбой двинулись следом.

— Не пойдет, сыро.

— А может и возьмет.

Трактор медленно, неистово урча, пополз по пашне. Гусеницы, разбрызгивая комья грязи, вдавливали в сырую пашню глубокий зубчатый след.

— Идет! — обрадовался Червяков, шагая рядом с трактором. — Я говорил!

В этот момент правая гусеница завалилась в борозду, завертелась на месте, вырывая комья земли, увязая все глубже и глубже. Мотор ревел угрожающе. Звук звенел, поднимался все выше и выше, словно ввинчивался в воздух штопором. Трактор рвался вперед рывками, из-под гусениц фонтаном брызгала грязь. Еще сильнее, во всю свою мощь заревел мотор, трактор сотрясался от гигантского напряжения. Вдруг стало тихо, рев мотора сразу оборвался, как ножом подсекли.

Максим спрыгнул с трактора, полез в карман за табаком.

— Что хочешь со мной делай, а машину рвать не позволю. Будет, напробовались. Мне четыреста гектаров сеять. Анка, назад веди, на стан!

Червяков чувствовал себя неловко.

— Охота поскорее в борозду влезть.

— А мне думаешь не охота.

Вернулись на стан. Червяков подсел к столу, окинул взглядом окрест. Желая польстить все еще сердито поглядывающему на него Максиму, похвалил:

— Хозяйственно живете. И сеялки, и плуги рядком, и водовозка под руками. У других посмотришь: сеялки в одном конце, плуги в другом. А у тебя — все к месту.

Посидел с час, отведал лапши, поданной Аграфеной — была она бригадной стряпухой, похвалил, обещал молока присылать. На прощанье сказал Максиму полупрося, полуприказывая:

— Гляди, Максим, в оба, не прозевать бы. И тебе и мне сырые настроения припишут.

— Знаю, — ответил Максим.

— На бороновку коров с фермы пригоню. Сколько-нисколько сделают. А вы как только провянет — пахать, пахать, душевно прошу.

— За нами дело не встанет, — успокоил Максим.

На следующий день небо прояснилось, вскоре выглянуло солнышко. Над землей заструился пар, обволакивая степь белесой мглой. Максим нервничал, на всех кричал, попало даже тетке Аграфене:

— Заладила лапшу, хоть бы что-нибудь другое придумала. Народ начинает работать, кормить надо лучше.

Но только на четвертый день в обед начали бороновку. Максим ходил по пашне, прислушивался к гулу моторов и, не веря еще, сомневаясь, думал:

«Неужто пошли? Быть того не может. Никак взаправду открыли посевную».

А в полдень началось то, чего он больше всего опасался. Первой расплавила подшипник Варя Плотникова — худенькая девушка-подросток, только что выпущенная с курсов. Еще издали Максим услыхал характерный стук мотора, сорвал с головы кепку, замахал ею, давая сигнал остановиться. Варя не заметила или не поняла его и продолжала вести машину. Максим побежал по пашне, проваливаясь